Вход

Изображения в галерее

801_23.jpg
817_27.jpg
804_011.jpg

Главная

Священномученик Гермоген (Долганев), епископ Тобольский и Сибирский, и иже с ним ч.3


Образ святителя Гермогена, епископа Тобольского и Сибирского. Конец ХХ в.


     Днем 17 января Саблер получил от Императора телеграмму, что приема епископу Гермогену дано не будет, и он должен быть немедленно сослан в монастырь.
     В 12 часов дня в покоях митрополита Владимира под его председательством состоялось заседание Синода с участием архиепископов Антония Волынского, Сергия Финляндского, Назария Полтавского и епископов Никона Вологодского и Серафима Кишиневского, которым предстояло оформить распоряжение светской власти. Саблер сообщил, что на советы членов Синода выехать в свою епархию епископ Гермоген ответил отказом. Кроме того, епископ Гермоген позволил себе в целом ряде бесед с журналистами резко критиковать деятельность Святейшего Синода. Тут же была оглашена телеграмма епископа Гермогена Императору с просьбой о заступничестве.
     После обер-прокурора выступил митрополит Владимир и сразу же повел речь совершенно не по существу, заявив, что выступление епископа Гермогена может оказать дезорганизующее действие на провинциальных епископов. «Святейший Синод должен принять самые решительные меры против епископа Гермогена, чтобы другим епископам не было повадно», — заключил он.
     К двум часам дня заседание было закончено и составлен соответствующий доклад на имя Императора. В три часа дня Император «принял Саблера по делу Гермогена, епископа Саратовского». В восемь часов вечера состоялось второе заседание Синода, на котором был написан и скреплен подписями архиереев увольнительный указ епископу Гермогену; в тот же день в половине двенадцатого ночи указ был вручен епископу. Таким образом, в течение одного дня состоялся заочный суд над епископом, находившемся в том же городе.
     Впоследствии, признав каноническую неправоту происшедшего, возникшую от безграничного угождения светской власти, Синод заявил, что это был не суд, а всего лишь административное решение.
     После полученного ночью указа епископ Гермоген, отвечая на вопрос корреспондента газеты, сказал: «Решение Святейшим Синодом об увольнении меня на покой и глубоко несправедливо, и не соответствует духу канонических правил. Я считаю все это недоразумением. В указе говорится, что наказание наложено на меня за неподчинение требованиям Святейшего Синода, но ведь я и не думал сопротивляться воле этого Высшего церковного учреждения. Когда мне 15 января было предложено выехать в Саратовскую епархию, я обратился с телеграммой, в которой просил об аудиенции и о разрешении мне выехать после устройства личных дел 19 января. Это не было с моей стороны непослушанием. А затем 16 января последовало второе распоряжение Святейшего Синода, глубоко обидное для меня по форме. Мне, епископу Православной Церкви, предписано было в двадцать четыре часа покинуть Петербург. Я понимаю такую форму требования, когда оно... адресовано государственному преступнику. Разве я революционер?.. Я снова просил являвшихся ко мне иерархов предоставить мне возможность представить Святейшему Синоду свои объяснения и ждать ответа на мое ходатайство, а вовсе не упорствовал. Воля ваша, это не непослушание. Я подчиняюсь государственной власти. Я признал бы себя правильно осужденным, если бы постановление о моем увольнении на покой было бы принято Собором епископов. Повторяю, я подчиняюсь. Но оставляю за собой право при созыве Церковного Собора апеллировать к нему и принести на его суд мои обиды. Где жить, для меня безразлично. 18 января я отслужу последнюю литургию, а 19-го выеду в назначенное мне место. Да исполнится воля Божия».
     Саблер выбрал местом пребывания для епископа Гермогена Свято-Успенский Жировицкий монастырь в Гродненской губернии.
     16-го и 17 января Санкт-Петербург посетила торжественно встреченная православными архиереями делегация англиканских епископов и состоялось открытие Общества ревнителей сближения Православной и Англиканской Церквей, что, по сообщению церковной прессы, «со всей ясностью подчеркивает то важное значение, какое придавали и придают представители нашей Церкви приезду англиканских епископов в Россию».
     Отслужив 18 января литургию на Ярославском подворье, епископ Гермоген вышел на амвон, чтобы проститься с богомольцами. В толпе присутствовали два жандарма и полицейский чиновник. Владыка, обращаясь к народу, сказал: «Ваш приход в храм для молитвы со мной в эти тяжелые дни свидетельствует о вашем сочувствии. Церковь наша и наше государство в настоящее время переживают страшное, смутное время. Появились новые проповедники-хлысты, новые язычники, как я их называю, которые своим новым учением действуют разрушающим образом на Церковь. Это — наши писатели: Розанов, Горький, Арцыбашев. Появились хлысты новой формации. С ними необходима борьба, борьба не на живот, а насмерть. Развал сказался также и на Русской Церкви. К сожалению, Синод в это тревожное для Церкви время оказался глухим, его голоса не слышно, его решения антиканоничны. Синод совершенно забыл о древних святителях, учителях и Соборах государства Русского... Мой слабо раздавшийся и никем не поддержанный протест создал для меня совершенно неожиданные последствия. В то время, как Петербург с такой помпой и торжественностью встречает еретиков, русский епископ подвергается совершенно незаслуженному гонению со стороны Синода. Но Бог им судья. Я убежден в правоте своих воззрений. Мои убеждения основаны на канонах и правилах святых отцов. Ничто меня не заставит отказаться от этих правил. Свой крест я понесу с должным смирением и продолжаю думать, что в Русской Церкви найдутся лица, которые восстанут на защиту меня».
     В воскресенье 22 января к министру внутренних дел Макарову прибыл генерал-адъютант Дедюлин с обер-прокурором Саблером и отдал распоряжение, чтобы владыка Гермоген был отправлен из города в тот же день, а в случае неповиновения к нему должна быть применена сила. В этот же день в доме обер-прокурора состоялось совещание Святейшего Синода во главе с митрополитом Владимиром относительно необходимости немедленного отъезда епископа Гермогена в Жировицкий монастырь. «Синод поручил архиепископу Назарию Полтавскому и епископу Серафиму Кишиневскому переговорить с Преосвященным Гермогеном и потребовать, чтобы он, исполняя волю Государя, выехал немедленно из Петербурга сегодня же.
     Епископ Гермоген ответил архиепископу Назарию и епископу Серафиму, что он, подчиняясь воле Государя, сегодня же вечером выезжает в Жировицкий монастырь».
     Перед отъездом владыка долго молился и, выйдя из комнаты, сказал: «Да будет во всем, Господи, воля Твоя». Затем он перекрестился и, благословив всех присутствующих, отправился на вокзал.
     Перед отправлением поезда он вышел к провожавшим его людям и, благословляя их, сказал: «Не огорчайтесь обо мне, дети мои. Господь не оставит меня. Видите, уезжаю от вас в бодром настроении. За меня не бойтесь. Мне будет хорошо».
     24 января в половине шестого утра он прибыл в город Слоним Гродненской губернии.
     Епископ Гермоген въехал в монастырь при звоне колоколов. Настоятель вышел к нему с крестом вместе с братией. Епископ приложился к Жировицкой чудотворной иконе Божией Матери и проследовал в небольшой храм Николая Чудотворца и здесь отслужил молебен, сказав в обращенном к братии слове, что не считает себя сосланным, но человеком, желающим всецело отдаться служению Господу Богу. Затем епископу было показано место, где ему предстоит жить. Это были две небольшие комнаты в каменном доме на втором этаже, давно уже нежилые, холодные и сырые. Пища в монастыре довольно скудная, однако монахи едят мясо, что владыке сразу же не понравилось, и он был вынужден послать в город Слоним за постной пищей. Поселившись в Жировицах, епископ продолжал держаться того же подвижнического образа жизни, к которому привык. Он поздно ложился и вставал неизменно в семь часов утра. Всю первую по приезде неделю он каждый день служил, остальное время посвящал келейной молитве. Внешне он выглядел спокойным и сосредоточенным.
     28 января епископ Гермоген сделал заявление, в котором еще раз подтвердил принципиальность своей позиции. «...Выехал я, решив это гораздо раньше, единственно ради неизменно любимого нашего Государя, чтобы не оскорбить его царское веление и власть... — писал он. — Что же касается распоряжений относительно меня Святейшего Синода, вплоть до самого последнего, по-прежнему признаю их крайне несправедливыми, незаконными и буду ходатайствовать о пересмотре всего дела в Поместном малом Соборе епископов. Естественно и законно, что епископ просит суда над собою, а что ему отказывают в суде и называют его просьбу бунтом против существующего строя Православной Церкви, это вот есть анархия церковная...»
     Скорбно было святителю, когда он прибыл в Жировицы, но скорбь эта была не за себя и не за свою участь, а за будущее Русской Православной Церкви, России и царской семьи. Бывало, закрыв лицо руками, он долго и безутешно плакал и тогда говорил: «Идет, идет девятый вал; сокрушит, сметет всю гниль, всю ветошь; совершится страшное, леденящее кровь, — погубят царя, погубят царя, непременно погубят».
     После отъезда епископа в Жировицы в газете «Московские ведомости» появилась статья под заголовком «Святейший Синод и епископ Гермоген. Голос мирян», в которой делалась попытка церковно и взвешенно разобраться во всем происшедшем. Она была подписана едва ли не самыми известными тогда в Церкви мирянами — Федором Самариным, Виктором Васнецовым, Николаем Дружининым, Владимиром Кожевниковым, Александром Корниловым, Павлом Мансуровым, Михаилом Новоселовым, Петром Самариным, Дмитрием Хомяковым и графом Павлом Шереметевым.
     В этой статье они писали: «Итак, вопрос о епископе Гермогене разрешен. Судебное разбирательство состоялось, и притом с быстротой необычайной, напоминающей военные суды; приговор произнесен и утвержден; осужденному отказано даже в его последнем ходатайстве и велено покинуть Петербург немедленно, несмотря на болезнь; порядок восстановлен; авторитет высшей церковной власти укреплен. Словом, все дело может считаться оконченным и сданным в архив. Так, по крайней мере, с канцелярской точки зрения. Но, спрашивается, будет ли приговор “духовного коллегиума” одобрен Церковью? Что скажут прочие архипастыри Православной Церкви, без участия которых разыгралась вся эта драма? Что подумает остальной клир и весь православный народ?» — вопрошали они.
     Изложив далее ход диалога между епископом Гермогеном и Синодом и нисколько не оправдывая владыку в том способе, к которому он прибег, привлекая к осведомлению о сути дела газеты, они заключали: «Его приговорили заочно, в то время, когда он тут же, в столице, совершал богослужение. Это ли не соблазн? Можно ли назвать такой образ действий беспристрастным, спокойным и справедливым? Как требовать после этого от мирян уважения к церковным правилам?
     Постановленный при таких условиях приговор не может, конечно, успокоить умы и умиротворить совесть православных людей — напротив, он производит удручающее впечатление и возбуждает ряд тяжелых недоумений. Если в пылу и увлечении борьбы Преосвященный Гермоген не воздержался от резкого и, может быть, несправедливого осуждения членов Синода, если он затем без уважительных причин не исполнил предъявленного ему требования о выезде из столицы, то все это очень прискорбно и не может быть оправдано. Но не подвергся ли он слишком суровой каре? Ведь не всегда наша высшая церковная власть так непреклонна и неумолима. Много гораздо более тяжелых проступков проходит у нас безнаказанно. Не видим ли мы, например, что явные еретики и отступники, дерзко совершающие свое богомерзкое дело, остаются свободными от церковного суда? Нашим пастырям часто не вменяется в вину равнодушие к своим обязанностям. Почему же такому исключительному взысканию подвергнут иерарх, который погрешил, может быть, чрезмерною резкостью и страстностью в своих суждениях, но в котором даже противники его не могут не признать глубокой искренности и безупречной чистоты побуждений?..
     Сообщения, которые делались Преосвященным Гермогеном в беседах с сотрудниками газет, подвергаются осуждению, между прочим, за то, что “таковое поставление широкого круга мирян как бы судьей в его, Преосвященного Гермогена, деле между ним и Синодом служит к похулению Православной Церкви со стороны иноверных и ей враждебных лиц”. Таким образом, не только путь, избранный Преосвященным Гермогеном для привлечения общественного внимания к его делу, признается неправильным, но осуждается в принципе и самое желание услышать в этом случае голос мирян. Между тем такое желание само по себе, независимо от способа его осуществления, нельзя же считать предосудительным с православно-церковной точки зрения... Внутреннее согласие церковного народа с церковною властью у нас всегда признавалось и признается необходимым, а иногда и торжественно выражается внешним образом... Пусть юристы разбирают, действовал ли Синод в административном или судебном порядке, для нас — мирян — несомненно и важно только то, что епископу Православной Церкви объявляют порицание, иными словами, выговор, а затем смещают его с должности и удаляют в монастырь, не выслушав его оправданий и не истребовав от него никаких объяснений. Так не поступают с самыми тяжкими преступниками, даже когда они уличены на месте преступления; да и в административном порядке взыскание не налагается по закону без истребования объяснений от провинившегося должностного лица.
     Думаем, что такой образ действий не может быть оправдан и с точки зрения церковного права... Мы остаемся при том убеждении, что для прекращения соблазна и для умиротворения Церкви дело Преосвященного Гермогена должно быть пересмотрено Церковным Собором»1.
     После этой публикации, в «Церковных ведомостях» в анонимной статье была сделана попытка оправдать Святейший Синод, по-прежнему скрывая истинные причины преследования исповедника. Однако пытавшийся защитить действия Синода и обер-прокурора Саблера в своем выступлении в Государственной Думе епископ Гомельский Митрофан (Краснопольский)2 сам назвал одной из причин увольнения епископа Гермогена выступление его против Распутина. Упрекнув епископа Гермогена в том, что он об этом первый стал говорить, хотя это было не так, епископ Митрофан сказал: «Для нравственного престижа епископа Гермогена было бы лучше, если бы его увольнение было следствием одного расхождения во мнениях с большинством членов Святейшего Синода по тем вопросам, о которых здесь говорили. Пусть эти вопросы не столь важны... пусть разрешение этих вопросов... не заслуживает того резкого определения, которое употребил епископ Гермоген, и пусть бы он пострадал за эту укоризну Святейшему Синоду — тогда понятна была бы хотя и неразумная, но все же ревность о чистоте церковного обряда; но он сам умалил и унизил значение своего дерзновения, когда, потерпев урон за свою резкость, он виновника своего несчастья стал искать в лице какого-то Распутина... он должен был молчаливо уйти, с достоинством уйти...»
     После того как влияние Распутина в деле увольнения епископа Гермогена было признано официально, та же группа известных мирян обратилась в Святейший Синод с новым письмом. «Если это верно, — писали они в составленном ими документе «По поводу нового официозного сообщения о деле епископа Гермогена», — то мы имеем дело уже не с какою-то сплетней темного происхождения, а с определенным, чуть ли не формальным обвинением. При таких условиях одни голословные опровержения не помогут. Пусть не на словах только, а на деле будет показано, что темная личность, неизвестно откуда всплывшая, не имеет приписываемого ей значения. Только этим можно положить предел смуте... Только нравственная сила может успешно бороться с убеждением хотя бы и ложным, но искренним и не поддающимся ни на какие уступки и сделки». И заключали они далее свое письмо словами, в которых звучала глубокая обеспокоенность за современное положение церковных дел: «Святейшему Синоду за все время его существования очень редко приходилось сталкиваться с такими непреклонными убеждениями; чтобы найти пример подобного столкновения, придется, может быть, восходить до времен Арсения (Мацеевича)3. В наше время твердость характера, сила воли и непреклонность в борьбе за то, что человек считает правдою, — явления в особенности редкие. Но они тем более ценны. Они оздоровляют нравственную атмосферу, подымают дух и укрепляют веру, ибо воочию свидетельствуют о том, что еще не совсем иссякла в нашем обществе нравственная сила, которая одна способна двигать людей вперед, победоносно бороться с общественным злом и залагать крепкие основы для того духовного возрождения нашего, по которому мы все томимся. Вот почему Преосвященный Гермоген привлек к себе общее внимание; вот почему меры, против него принятые, возбудили такое волнение и, да позволено будет сказать, такое негодование. Православные люди не могли не взволноваться участью святителя, который показал на деле, что для него благо Церкви выше всего, что ради Церкви он готов на всякое самопожертвование. Сочувствие вызвано было не самым существом тех мнений, которые он высказывал по спорным вопросам, а редкою у нас смелостью, которою он отстаивал свои взгляды, и достойным уважения мужеством, с которым он вел борьбу, не отступая ни пред какими внешними силами и авторитетами. Он пострадал за это; его постигла тяжелая кара. Но это повредило не ему, а его противникам».
     На место епископа Гермогена в Саратов 17 января 1912 года был назначен епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии Алексий (Дородницын)4, который через месяц представил в Синод доклад о положении дел в епархии.
     Относясь к своему предшественнику весьма недоброжелательно и услыхав, что епископ Гермоген намеревается поселиться в пределах Саратовской епархии, он тут же обратился к обер-прокурору с прошением «принять все возможные меры по недопущению прибытия Преосвященного Гермогена в Саратов». Но даже и он, от которого обер-прокурор рассчитывал получить сведения об упущениях в управлении епархией, хотя бы сколько-нибудь оправдывающие его действия по удалению владыки, не смог сообщить ничего существенного. В докладе епископ Алексий свидетельствовал перед Синодом, что, несмотря на некоторую запутанность в бумагах, в делах его предшественника нет и следа каких-либо злоумышлений и преступлений. Единственным отмеченным упущением было то, что при столь внезапном вступлении епископа Алексия на кафедру, в кассе архиерейского дома оказалось всего 72 копейки. В своей жизни епископ Гермоген воплощал идеал подвижника-аскета, у него не было ничего своего; белье он носил общее с братией монастыря, где жил; когда у него изнашивался подрясник, он посылал к эконому, и тот выдавал ему из монастырского, которым пользуются послушники; пищу он получал из общей монастырской трапезы. В то время уже вошло в недушеспасительный обычай давать архиерею деньги после совершенного им богослужения, но епископ Гермоген никогда не брал денег в вознаграждение за богослужение, но все определенные ему законом средства и те, что ему доброхотно жертвовали, он целиком отдавал на церковные нужды и раздавал нуждающимся.
     Газеты и общество продолжали обсуждать дело епископа Гермогена, выявившее жесточайший кризис синодального управления, сложившегося в результате реформ Петра I, неспособность управляющих обсуждать церковные проблемы, неспособность и управляемых, то есть самого церковного общества, после двухсотлетней отвычки, обсуждать свои насущные проблемы; в конце концов, возникло невидение этих проблем по причине их запущенности и привычке к ним — то, что обычно и называется недугом хроническим. Соборное начало за двести лет абсолютизма казалось в то время почти исчезнувшим из русской жизни.
     Епископ Гермоген, наблюдая из Жировицкого монастыря за процессами, происходящими в обществе, 15 марта 1912 года опубликовал в газете «Свет» статью под заголовком «Ожесточенное возмущение против всенародно желаемого и ожидаемого преобразования на соборных началах внутреннего строя Православной Церкви Всероссийской»5.
     Церковная пресса писала о пребывании владыки в Жировицком монастыре: «С прибытием епископа Гермогена в Жировицкий монастырь заметно изменилась обычная картина той религиозной жизни, которая сосредотачивается вокруг сего монастыря от наплыва богомольцев, приходящих сюда с разных мест на поклонение его святыне — чудотворной иконе Божией Матери.
     Прежде наплыв этих богомольцев наблюдался почти исключительно в храмовые... и важнейшие праздники Православной Церкви, а ныне стали появляться пришлые богомольцы в каждое воскресенье, и притом не только из простого народа, но и из интеллигенции. Это значительное оживление и поднятие здесь религиозной жизни... следует отнести... к тому явному для непосредственного религиозного чувства высоко молитвенному настроению, с которым совершает это богослужение епископ Гермоген и которое могучею своею внутреннею силою вливается в сердца молящихся... Манят их сюда сверх того и льющиеся из уст епископа Гермогена проповеди, и устраиваемые им каждое воскресенье после акафиста чудотворной иконе Божией Матери религиозные беседы-поучения, ибо проповеди эти и беседы также необычны для православного христианина как по содержанию своему, так и по тому подъему духа, с которым они произносятся. Проповеди эти захватывают запросы будничной ежедневной жизни, религиозной жизни верующих, раскрывают беспощадно язвы нравственного мира, бичуют и врачуют их...»
     С особенною силою «была произнесена владыкою Гермогеном проповедь в храмовый праздник 24 июня при огромном стечении народа, переполнявшего обширный храм. В этой проповеди владыка прежде всего выяснил значение и необходимость молитвы, указав, что она — единое средство душевного единения с Богом и единая поддержка удрученного и печалью разбитого сердца человеческого; чтобы эта молитва была... деятельною... необходимо глубоко молитвенное настроение, создающееся на почве любви к Богу простого, непосредственного сердца, благоговейного стояния в церкви и душевного проникновения церковным богослужением... В ком ум не испорчен тлетворными веяниями, тот скорее достигает этого молитвенного настроения... Указав на... слабости людские, мешающие получению молитвенного настроения, владыка остановился на значении церковного пения. Он объяснил, что клир — это язык молящегося в церкви народа, что посему церковное пение должно иметь своим главнейшим назначением не красивое сочетание внешних звуков, а содействовать молитвенному настроению и возвышению такового, что церковное пение, преследующее лишь внешнюю, чисто звуковую цель и этим отвлекающее от молитвенного настроения и притупляющее его, и совершаемое притом певчими, ведущими себя на клиросе с забвением, что они находятся в святом храме, является по отношению к церкви — уличным и кощунственным. Высказав это и заметив, что пение прибывшего из города Слонима для участия в данном богослужении церковного хора, состоящего из женщин и мужчин, было исполнено лицами, которые при чтении Евангелия сидели и почти все время богослужения смеялись, разговаривали и представляли собою, в некоторой своей части, чисто звуковую комбинацию, не вливая в душу никакого молитвенного настроения, владыка, обратившись к этому хору, сказал, что за такое пение не может их поблагодарить, что оно по тону своему и по всей обстановке было уличным и кощунственным. Первая часть этой проповеди глубоко тронула сердца слушателей, вызвав во многих не только слезы, но и рыдания... Последняя же часть проповеди о церковном пении произвела ошеломляющее впечатление...», свидетельствуя этим о глубоком упадке духовной жизни, когда здравые учения переставали пониматься и слышаться.
     Весь 1912 год в Святейший Синод и Императору шли телеграммы и письма о помиловании ревнителя православия и возвращении его на кафедру; их писали не только хорошо знавшие епископа Гермогена, но и православные других губерний. Некоторые письма подписали до десяти тысяч человек. Обер-прокурор Саблер, чувствуя себя в деле епископа Гермогена неправым, спешил исправить содеянное и 14 октября 1912 года подал Императору письменный доклад, в котором писал: «Во внимание к тому, что Преосвященный епископ Гермоген... несет возложенное на него Святейшим Синодом послушание с полным смирением, проводя время в молитве, проповедании слова Божия и совершении частого богослужения, представлялось бы благовременным перевести его... в другой монастырь по усмотрению Святейшего Синода». На этом докладе Император написал: «Согласен».
     Однако фактически дело не сдвинулось, и, несмотря на согласие Императора и Синода, епископ Гермоген не был переведен из Жировиц.
     23 октября 1912 года православные города Вильны в защиту епископа Гермогена отправили письмо Императору6.
     Видя, что дело, несмотря на резолюцию Императора, не сдвинулось с места, обер-прокурор предпринял следующую попытку избавить епископа Гермогена от положения ссыльного и в очередном докладе 23 октября 1912 года, напоминая Императору о его собственном решении, писал: «Его Императорскому Величеству благоугодно было... Всемилостивейше соизволить на перевод... Преосвященного Гермогена в другой монастырь по усмотрению Святейшего Синода и с возложением на него управления сим монастырем на правах настоятеля».
     Однако, несмотря на письменное согласие Императора, все осталось в прежнем положении.
     Архиепископ Гродненский Михаил (Ермаков)7, под началом которого оказался святитель, отнесся к нему без всякого доброжелательства, сразу же предупредив, что «всякие его выступления, могущие вызвать смущения или малейшие волнения среди братии монастыря или местного населения, совершенно нетерпимы и вызовут осложнения, неблагоприятные» для него самого.
     Превратное понимание архиепископом Михаилом своих обязанностей и желание угодить власть имущим простерлись столь далеко, что он потребовал, чтобы епископ Гермоген брал у него каждый раз благословение на произнесение проповеди, и когда тот проигнорировал это распоряжение, вообще запретил ему проповедовать во время богослужений. «Он, однако, не обратил внимания на мое требование, — жаловался архиепископ Михаил Святейшему Синоду, — и продолжает выступать по-прежнему».
     «В последнее время Преосвященный Гермоген, — писал архиепископ Михаил в донесении Святейшему Синоду 26 ноября 1914 года, — стал расширять свою деятельность и вынес ее уже за пределы Жировицкого монастыря и самого м. Жировицы, не считая необходимым поставлять меня в известность о предполагаемых им выездах из Жировиц и вопреки ясным моим советам и указаниям...
     13-го сего ноября Слонимский о. благочинный сообщил мне, что е. Гермоген... без моего ведома 10-го сего ноября прибыл из Жировиц в г. Слоним...
     11 ноября в 6 часов вечера, во время служения в слонимском соборе молебна, Преосвященный Гермоген явился в собор и по прочтении совершавшим молебен священником св. Евангелия неожиданно обратился к присутствовавшим “не с поучением”, как заявил он, а с речью, в которой призывал к пожертвованиям на раненых воинов... Тотчас по получении сего донесения я написал Преосвященному Гермогену письмо, в котором снова пытался выяснить ему всю бестактность его образа действий, указывал ему, что и без его речей в Слониме производится сбор пожертвований на военные нужды... и, наконец, предупредил его, что если ко мне еще будут поступать донесения о подобных его выходках, то я сочту себя вынужденным взять обратно данное ему разрешение совершать богослужения в Жировицком монастыре...
     Вновь усерднейше прошу о перемещении епископа Гермогена из Жировицкого монастыря в один из монастырей другой какой-либо епархии. Я вполне признаю, что прежние мои неоднократные просьбы о назначении епископа Гермогена настоятелем какого-либо монастыря вне Гродненской епархии было затруднительно исполнить... но к перемещению его в какой-либо другой, более уединенный монастырь, на тех же основаниях, на каких он проживает в Жировицком монастыре, мне кажется, серьезных препятствий встретиться не может...»
     Данное донесение архиепископа Михаила, составленное в опорочивающем епископа Гермогена тоне, было доложено Святейшему Синоду 3 декабря, но было благоразумно Синодом проигнорировано.
     Впоследствии, уже во времена гонений на Церковь, епископ Гермоген, говоря, насколько он опасается наказать кого-либо из подчиненных несправедливо, рассказывал, что, будучи в Жировицах, он немало поскорбел, когда ему не позволяли писать и молиться, «чего люди не вправе никого лишать».
     Летом 1915 года великий князь Николай Николаевич поручил протопресвитеру Георгию Шавельскому посетить епископа Гермогена в Жировицком монастыре.
     «Епископу Гермогену тяжело живется в монастыре, — сказал Николай Николаевич отцу Георгию. — Его там притесняет всякий, кто хочет. И все думают, что они делают дело, угодное Государю. Пожалуйста, навестите и обласкайте его». Он дал автомобиль, и на следующий день отец Георгий прибыл в Жировицы. Его провели в келью епископа, заваленную книгами, бумагами и лекарствами, так как епископ лечил крестьян, пользуясь для этого разными травами. Когда отец Георгий передал ему приветствие от великого князя, то владыка на это сказал: «Если бы ангел слетел с неба, он не принес бы мне большей радости, чем ваш приезд!» И затем пожаловался на свое нелегкое положение, надеясь, что его слова будут переданы великому князю и положение будет изменено.
     Только война и приближение вражеских войск к Жировицам внесли изменение в положение святителя. 12 августа 1915 года исполняющий должность обер-прокурора Александр Дмитриевич Самарин запросил архиепископа Гродненского и Брестского Михаила (Ермакова), где находится владыка Гермоген в настоящее время.
     21 августа верующие Саратова, встревоженные нахождением епископа Гермогена вблизи линии фронта, направили первенствующему в Синоде митрополиту Владимиру телеграмму: «В виду наступления неприятеля [в] пределе Гродно [в] Жировицах находится до сего времени страдающий епископ Гермоген. Угрожающая ему опасность приводит в ужас жителей Саратова. Посему по просьбе их умоляем разрешить ему переехать хотя в столь тяжелое время».
     В тот же день митрополит Владимир запросил митрополита Московского Макария, может ли он «поместить в Николо-Угрешском или другом монастыре Московской епархии Преосвященного Гермогена». На что тот тут же ответил, что «Преосвященный Гермоген может быть помещен [в] Угрешском монастыре».
     22 августа обер-прокурор Святейшего Синода Самарин отправил в Ставку Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу телеграмму: «Озабочиваясь судьбой Преосвященного Гермогена, Синод предположил перевести его на жительство в одну из московских обителей. Почтительнейше прошу Ваше Императорское Высочество не отказать повелеть, чтобы решение Синода было объявлено епископу Гермогену, коему надлежит по прибытии [в] Москву явиться [к] митрополиту Макарию», — и телеграмму начальнику штаба генералу Алексееву, что по решению Синода епископ Гермоген переводится на жительство в один из московских монастырей.
     23 августа великий князь Николай Николаевич отправил ответную телеграмму обер-прокурору Синода: «Сделал распоряжение незамедлительно — объявить Преосвященному Гермогену решение Синода [о] переводе его на жительство [в] одну из московских обителей и о том, чтобы по прибытии [в] Москву он явился [к] митрополиту Макарию».
     К этому времени уже была закончена эвакуация Жировицкого монастыря и ближайшей железнодорожной станции с прилежащим к ней районом. 25 августа Святейший Синод постановил «назначить местопребывание Преосвященному Гермогену в Николо-Угрешском монастыре Московской епархии».
     31 августа епископ Гермоген прибыл в Москву и остановился у протоиерея Иоанна Восторгова и 2 сентября отбыл в Николо-Угрешский монастырь, определенный местом его дальнейшего пребывания.
     3 сентября Императрица писала мужу, находившемуся в это время в Ставке: «Посылаю тебе газетную вырезку, касающуюся Гермогена. Николаша8 снова издал приказ о нем, а ведь это касается исключительно Синода и тебя, — какое право имел он позволить ему ехать в Москву? Тебе или Фредериксу9 следовало бы протелеграфировать Самарину, что ты желаешь, чтоб его отправили прямо в Николо-Угрешск, так как если он останется в обществе Восторгова, то они снова заварят кашу против нашего Друга10 и меня. Пожалуйста, вели Фредериксу телеграфировать об этом. — Я надеюсь, они не устроят никакого скандала Варнаве11; ты — господин и повелитель России, ты самодержец — помни это».
     Через несколько дней, 7 сентября, Императрица писала мужу: «Вот тебе, дружок, список имен лиц (очень, к сожалению, небольшой), которые могли бы быть кандидатами на место Самарина. — А<нна> получила этот список от Андрон<икова>, который говорил об этом с митрополитом. Он был в отчаянии, что Самарин получил это место, так как он ничего в церковных делах не понимает. Он, вероятно, видался с Гермогеном в Москве, — во всяком случае, он посылал за Варнавой, оскорблял и бранил при нем нашего Друга, — сказал, что Гермоген был единственный честный человек, потому что не боялся говорить правду про Григория, и за это был заключен, и что он, Самарин, желает, чтобы В.12 пошел к тебе и сказал бы тебе всю правду о Григ., но В. отвечал, что не может этого сделать, только если тот ему сам скажет и пошлет от себя. Я немедленно телеграфировала старику13, чтобы он принял В. и расспросил его обо всем. Надеюсь, что старик затем поговорит серьезно с С<амариным> и задаст ему головомойку. Ты видишь теперь, что он не слушает твоих слов — совсем не работает в Синоде, а только преследует нашего Друга. Это направлено против нас обоих — непростительно, и для теперешнего тяжелого времени даже преступно. Он должен быть уволен. — Вот тебе: Хвостов (министр юстиции) — очень религиозный, знающий Церковь, сердечный и преданный тебе человек. Гурьев (директор канцелярии Синода) — очень честный, давно служит в Синоде (любит нашего Друга)».
     Потеряв представление о действительном положении дел, Императрица, идя навстречу корыстным пожеланиям развратного проходимца, безапелляционно продолжала командовать мужем в вопросах назначения первых лиц на гражданские и церковные должности и 8 сентября написала Императору: «Я опять принуждена была телеграфировать тебе неприятную вещь, но нельзя было терять времени. Я просила... записать... разговор Суслика14 в Синоде. Этот маленький человечек вел себя с замечательной энергией, защищая нас и нашего Друга, и резко отвечал на все вопросы. Хотя митрополит очень недоволен С<амариным>, все же он во время этого расспроса был слаб и — увы! молчал. Они хотят выгнать Варнаву и поставить Гермогена на его место, — видал ли ты когда-нибудь такую наглость? Они не смеют этого сделать без твоей санкции, так как он был наказан по твоему приказанию. Это опять Николашины дела (под влиянием женщин). Он его заставил — без всякого права — оставить место и уехать в Вильну, чтобы жить там при Агафангеле, и, конечно, этот последний, С. Финлянд. (Страгородский) и Никон (Рождественский) (этот злодей с Афона) в течение трех часов нападали на В<арнаву> по поводу нашего Друга. Сам<арин> поехал в Москву на три дня, — наверное, чтобы повидать Гермогена. Посылаю тебе газетную вырезку о том, что ему разрешено, по приказанию Н.15, провести два дня в Москве у Вост<оргова>, — с каких пор имеет он право вмешиваться в эти вопросы, зная, что по твоему приказанию Гермоген был наказан?.. И это все вина Н., так как он (намеренно) предложил Самарина, зная, что этот человек сделает все, что в его силах, против Григ. и меня... Я нахожу, что этих двух епископов надо немедленно выгнать из Синода. Пусть Питирим16 займет там место, так как наш Друг боится, что Н. будет его преследовать, если узнает, что П<итирим> почитает нашего Друга. Найди других, более достойных епископов. Забастовка Синода в такое время ужасно непатриотична и нелояльна. Почему они во все это вмешиваются? Пусть они теперь поплатятся за это и узнают, кто их повелитель...»
     12 ноября 1915 года Александра Федоровна писала из Царского Села Императору: «Душка, я забыла рассказать тебе о Питириме, экзархе Грузии. Все газеты полны описанием его отъезда с Кавказа и как его там любили. Посылаю тебе одну из газетных вырезок, чтобы дать тебе представление о той любви и благодарности, которые там к нему проявляют. Это доказывает, что он человек достойный и великий молитвенник, как говорит наш Друг. Он предвидит ужас Волжина17 и как тот будет стараться разубедить тебя, но он просит тебя быть твердым, так как Питирим — единственный подходящий человек. У него нет никого, кого бы он мог рекомендовать на место Питирима... Он говорит, что он хороший человек. — Только не С.Ф. (архиеп. Сергий Страгородский), или А.В. (Антоний архиеп. Волынский), или Гермоген! Они бы все испортили там своим духом.
     Старый Владимир (Богоявленский) уже с грустью говорит, что он уверен, что его назначат в Киев. Было бы очень хорошо, если бы ты это сделал тотчас по приезде, чтобы предупредить всякие разговоры, просьбы Эллы18 и т.п.
     Затем он просит тебя немедленно назначить Жевахова помощником Волжина. Он старше Истомина — возраст ничего не значит, в совершенстве знает церковные дела. — Это твое желание — ты повелитель».
     23 ноября 1915 года навязанный через Императрицу Распутиным кандидат был возведен в сан митрополита и назначен митрополитом Петроградским и Ладожским.
     28 апреля 1916 года великий просветитель Алтая, ревнитель церковной чистоты и подвижник благочестия митрополит Московский Макарий (Невский)19 предложил Синоду среди прочего, служащего укреплению и славе Церкви, «за смертью... настоятеля Давидовой пустыни назначить пребывающего на покое в Николо-Угрешском монастыре Преосвященного епископа Гермогена, бывшего Саратовского, с управлением сим монастырем».
     Но и это оказалось невозможным. 25 июня 1916 года Александра Федоровна писала Императору: «...Вчера я принимала митрополита, мы с ним обсуждали вопрос о Гермогене, который уже несколько дней в городе, принимает репортеров и т.д. Он не имеет никакого права быть здесь, ты ведь ему не дал на это разрешения; он получил его от Волжина и митрополита Влад., в подворье которого он проживает в Киеве. Многие газеты пишут о нем; Нов. Вр. сообщает, что опальный епископ, вероятно, скоро получит назначение в Астрахань, и там же говорится, что Синод разрешил ему приехать сюда. Шт<юрмер> тоже случайно слышал об этом и был чрезвычайно недоволен, а потому я попросила митрополита заехать от меня к Шт<юрмеру>, чтобы он от своего имени попросил последнего сказать Волж<ину>, чтоб он не беспокоил тебя на этот счет и что он лично находит это пребывание здесь Гермог. совершенно недопустимым, а также несвоевременным, так как нельзя забывать, за что ты велел его выслать, — и что опять пойдут истории. Сейчас особенно следует избегать подобных историй, — они выбрали такое время, когда Гр. отсутствует... Я пишу об этом только на тот случай, если бы ты об этом услыхал, — его следует выслать обратно на место его постоянного жительства... Пока остается Волж., дела не могут идти хорошо. Он совершенно неподходящий человек для занимаемого им поста; это просто красивый светский человек и работает он исключительно с Влад. В понедельник у меня на приеме был Раев20, брат врача, сын митрополита Палладия21, — кажется он профессор. Это прекрасный человек, близко знающий церковные дела с самого детства. Запиши себе, чтобы расспросить Шт<юрмера> о нем; он очень хорошо о нем отзывался (его взгляды, конечно, разнятся от воззрений Волж.). Он совсем не похож на Волжина и носит парик... Мне было интересно повидать его, потому что он очень хорошо осведомлен в церковных вопросах. Пожалуйста, не забудь поговорить о нем со Штюрмером...»
     В ответном письме 27 июня Император писал: «...Как несносно, что Герм. опять появился на горизонте! Я буду сегодня говорить со Шт<юрмером>. Завтра днем состоится совещание с министрами. Я намерен быть с ними очень нелюбезным и дать им почувствовать, как я ценю Шт<юрмера> и что он председатель их...»
     На следующий день Александра Федоровна писала мужу: «А.22 посылает тебе пару редисок, выращенных ее ранеными. Гермог. уехал...»
     Решив побывать в Царицыне, с которым было связано столько надежд, трудов и столько горестного, епископ Гермоген прибыл туда в ночь на 3 ноября 1916 года. Его встречали царицынский полицмейстер, благочинный, духовенство и человек тридцать мирян, которые поднесли владыке букет живых белых цветов. Благословив встречавших, владыка отправился на квартиру священника Сергиевского храма, в котором предполагал утром служить литургию. Наутро, когда он шел в храм, прихожане поднесли ему хлеб-соль, и священник заметил на это: «Ваше Преосвященство, в течение пяти лет народ страдал, будучи в разлуке с вами, а теперь от всего сердца встречает вас и радуется, что дождались видеть вас».
     Владыка поблагодарил встречавших, а после молебна сказал проповедь, которую полицмейстер счел своим долгом записать, но записал весьма приблизительно, что владыка призывал к миру, к любви к врагам, говорил, что человек мстительный подобен дереву, которое не приносит плода, а такое дерево бросают в огонь; сказал, что благодарит Бога за страдания, которые ему дали больше, чем внешние знания, чем духовная школа, — та академия, которую он окончил, но которая не прививает к сердцу того, чему учит. Пять лет испытаний многому его научили, и он благодарит за это Бога и не держит обиды ни на кого из людей.
     После литургии епископ Гермоген призвал всех помолиться об упокоении митрополита Антония (Вадковского) и архиепископа Иннокентия (Беляева), а также воинов, павших на поле брани за царя и Отечество. Он призвал собравшихся помолиться о единении, которое может дать победу над врагом: много сейчас горя, но это горе от того, что люди забыли Бога и любовь к ближнему, не помогают друг другу, не помогают братьям-воинам, «которые, проливая кровь за Родину, ждут от нас помощи, мира, тишины, спокойствия в стране».
     Епископ служил каждый день в храмах Царицына и его пригородах, где многое напоминало ему о прошлом — и сердце сжималось в предчувствии близкого недоброго будущего. 20 ноября после литургии в Сергиевском храме епископ напомнил, как пять лет назад множество людей прославляли в Царицыне Господа, а теперь дошло до того, что некоторые отпали от веры Христовой и даже стали роптать на Бога. «Теперь повсюду, как и в Царицыне, наблюдается упадок нравственности и веры в Бога, и за это Господь ниспослал нам тяжелые испытания, которые могут, не дай Бог, и ухудшиться. В то время, когда наши братья проливают кровь, оставшиеся дома развратничают и доходят до того, что не хотят чтить Пресвятую Богородицу и Святую Церковь...»
     Владыка предполагал пробыть в Царицыне до 25 ноября. Полиция, присутствовавшая на каждом богослужении епископа, при имевшейся у нее предубежденности настраивала себя на могущие быть беспорядки и осложнения, но в конце концов вынуждена была сделать вывод, что «пребывание епископа Гермогена осложнениями не угрожает». Помолившись в царицынских храмах, владыка возвратился в Николо-Угрешский монастырь.
     2 марта 1917 года Император Николай II отрекся от престола; определением Святейшего Синода 7—8 марта владыка Гермоген был назначен епископом Тобольским и Сибирским вместо уволенного на покой тем же определением архиепископа Варнавы (Накропина). Владыка тут же выехал в Тобольск и последнюю неделю Великого поста уже служил в кафедральном соборе. Он служил почти ежедневно — то в соборе, то в приходских храмах. «В каждом его шаге, — вспоминали о нем его современники, — чувствуется монах, совершенно отрешившийся от мира и ушедший внутрь себя». Однако по обстоятельствам времени «епископу приходится принимать участие в работах чрезвычайных епархиальных съездов; при его содействии и руководстве организуется в Тобольске Церковно-православное общество единения клира и мирян; оживляется деятельность Братства. Преосвященный Гермоген ищет себе сотрудников; он охотно идет навстречу каждому, кто может оказать хотя малые услуги его начинаниям; дверь его покоев ежедневно открыта для всех».
     20-го и 27 мая 1917 года в Тобольске, как и во многих других епархиальных центрах страны, прошел чрезвычайный епархиальный съезд духовенства и мирян, пытавшийся выработать отношение к современным событиям и реформам. Поскольку Святейший Синод не уполномочивал епархиальных архиереев утверждать постановления съездов, то епископ Гермоген, представив в Синод некоторые постановления, выразил и свое суждение по вопросам, которые считал важными, как например отношение съезда «к переживаемым событиям страны».
     «Кажется, в данном отношении моя формула по своему смыслу и содержанию будет мало отличаться от формулы вверенного мне духовенства Тобольско-Сибирской епархии, — писал он. — Я не благословляю случившегося переворота, не праздную мнимой еще “пасхи” (вернее же, мучительнейшей Голгофы) нашей многострадальной России и исстрадавшегося душою духовенства и народа, не лобызаю туманное и “бурное” лицо “революции”, ни в дружбу и единение с нею не вступаю, ибо ясно еще не знаю, кто и что она есть сегодня и что она даст нашей Родине, особенно же Церкви Божией, завтра... А сложившуюся (или “народившуюся”) “в бурю революции” власть Временного правительства считаю вполне естественным и необходимым — для пресечения и предупреждения безумной и губительной анархии — признавать и об этой власти и правительстве молиться, дабы они всецело служили одному лишь благу Родины и Церкви».
     Описывая отношение епископа Гермогена к Родине, один из его современников писал: «Архипастырь был человек с высоко развитым патриотическим национальным чувством. Россию он любил, как редко другой в наше время любит свою Родину-мать; ее окровавленный, опозоренный образ стоял пред его глазами, за нее он постоянно терзался душой; неустанно тосковал о ее былом величии. Но любовь к Родине у него органически сливалась с его религиозно-церковным сознанием. Как патриот, он не мог забыть о великой России, но близка была его сердцу только православная держава Российская. В виде светского безбожного государства он ее не принимал. Оку его веры она представлялась оцерковленным, облагодатствованным, богоизбранным царством, которое оглашается непрерывно звоном церковных колоколов и окутано дымом кадильным. Святая Русь — вот его был идеал, — Русь, где жили и подвизались московские святители, — Русь, которая дала целый сонм угодников Божиих, — Русь, блиставшая своим благочестием и строгостью нравов».
     Исполнились чаяния владыки о созыве Поместного Собора — 12 июня 1917 года предстояло открыться Предсоборному совету для выработки устава Собора.
     Преосвященного просили отправить список желательных кандидатов в Совет по телеграфу 5 июня, но в это время владыка был в Тюмени, где проходил чрезвычайный съезд духовенства, так что он смог отправить ответную телеграмму только 12 июня, предлагая, в частности, избрать в Совет митрополита Киевского Владимира (Богоявленского) и архиепископов Новгородского Арсения (Стадницкого), Кишиневского Анастасия (Грибановского) и Петроградского Вениамина (Казанского)23.
     В воскресенье, 30 июля, «исполняя призыв Святейшего Синода, обращенный к чадам Всероссийской Православной Церкви и ко всем гражданам Российской державы, о покаянии в грехе небрежения законами Божескими и человеческими... епископ Гермоген... после Божественной литургии совершил на площади близ кафедрального собора всенародное покаянное моление... Были вынесены из собора на площадь чудотворные иконы Всемилостивого Спаса и Божией Матери — Тобольская и Абалакская... Перед началом молебна владыкой произнесено краткое слово о необходимости сердечного покаяния и всенародной молитвы в нынешние тяжелые и беспримерно грозные дни великого испытания, — дни праведного гнева Божия, постигшего дорогое наше Отечество».
     4 августа в Тобольске был созван епископом Гермогеном епархиальный Собор, который избрал делегатов на Поместный Собор Всероссийской Православной Церкви. В этот день епископ Гермоген совершил Божественную литургию, а в конце ее, по заамвонной молитве, огласил послание Святейшего Синода об открытии в Москве Поместного Собора, сказав слово «о чрезвычайной важности предстоящего великого события... и о необходимости избрания в состав... Собора людей достойных — благочестивых, благоговейных, бескорыстнейших и ревностных защитников дела церковного, — которые бы как ангелы небесные, благоговейно охраняли дражайшую нашу святыню — Церковь Вселенскую, выявили бы нам и всем верующим чистую истину Церкви Апостольской и своими трепетными дланями послужили воссозданию, соборному устроению и у нас на Руси истинной Церкви — сего Святого Тела Христова...».
     По окончании литургии был совершен молебен перед мощами святителя Иоанна, митрополита Тобольского, — Пресвятой Троице и Божией Матери и святителям Димитрию, митрополиту Ростовскому, и Иоанну, митрополиту Тобольскому.
     В августе 1917 года состоялся очередной съезд духовенства и мирян Тобольской епархии. Хотя съезд не предполагал обязательного присутствия на нем архиерея, которому по окончании работы съезда предлагались на рассмотрение протоколы заседаний, в некоторых случаях епископ Гермоген считал нужным объясняться с делегатами лично, как в случае, когда появилась заметка в «Сибирской торговой газете», обвиняющая его в самовольном переводе священно- и церковнослужителей, что препятствовало, по мнению газеты, выборам мирянами духовенства на приходы. Архипастырь был вынужден объяснить членам съезда, что «все переводы и назначения были произведены по прошениям и по настойчивым просьбам самих клириков и приходов, и ни одного перевода не было совершено по собственной инициативе епископа, хотя бы в виде наказания или в качестве мести.» В доказательство своих слов владыка предложил съезду просмотреть все его резолюции и лично убедиться в правоте его слов... Переходя к частным случаям «самовольного» назначения и перевода клириков, указанных в «Сибирской торговой газете», владыка остановился на случае со священником Михаилом Макаровым, о котором сказал, что «лично против него он ничего не имел и не имеет, но во время пребывания своего в Тюмени узнал о бездеятельности его в сфере своих прямых обязанностей как миссионера, а как таковой, священник Макаров находится в личном и непосредственном распоряжении епископа, и посему, в видах урегулирования дел миссии, епископ и освободил священника Макарова от исполнения приходских обязанностей, причислив его к тюменскому собору, считая получаемое им жалованье миссионерское вполне достаточным для него, как человека бессемейного».
     Другие два священника были перемещены как находящиеся в клире кафедрального собора, подчиняющегося непосредственно архиерею. После этих объяснений делегаты съезда пожелали узнать, почему без предварительных выборов и без обсуждения кандидата в епископа съездом, был назначен викарным епископом Иринарх (Синеоков-Андреевский)24. Высказав свои суждения о епископе Иринархе, владыка Гермоген пояснил, что «назначение викария синодальной властью объясняет необходимостью, крайней нуждой в помощи в переходное смутное время, когда “промедление смерти подобно”», и просил «съезд отнестись к назначению епископа Иринарха как к факту, вызванному необходимостью и ради мира».
     Делегаты съезда, сделав перерыв, приняли резолюцию, что они свидетельствуют «свое доверие епископу Гермогену и готовность примириться с фактом назначения в Тобольск викарного епископа».
     По завершении работы съезда 15 августа 1917 года епископ Гермоген написал: «Сердечно утешен создавшимся единением епископа, духовенства и мирян. Помоги, Господи, нам в этих святых чувствах “единения духа в союзе мира” [Еф. 4,3] совершать Твое великое дело душепастырства!
     21 августа епископ Гермоген отбыл из Тобольска в Москву для участия в Поместном Соборе. Он стал одним из активных участников Собора в качестве заместителя председателя Отдела высшего церковного управления, занимавшегося вопросом восстановления патриаршества в Российской Церкви.
     Председателем Отдела был избран архиепископ Астраханский Митрофан (Краснопольский), заместителем, кроме владыки Гермогена, Павел Борисович Мансуров, секретарями — профессора Иван Алексеевич Карабинов, Павел Александрович Прокошев и Владимир Николаевич Бенешевич, делопроизводителями — чиновник бывшей канцелярии обер-прокурора Синода Владимир Иванович Барвинок и преподаватели Московской Духовной семинарии Сергей Иванович Голощапов25 и Александр Аркадьевич Петропавловский.
     «Вопрос о патриаршестве был поднят в первом же заседании Отдела, обсуждался в течение шести первых заседаний Отдела и решен в положительном смысле 22 сентября 1917 года».
     Обсуждая принципы соборного и единоличного возглавления Поместной Церкви первоиерархом, епископ Гермоген полностью согласился с необходимостью восстановления патриаршества, с грустью лишь заметив, что «титул “Патриарх” очень “помпезен” при современной нищете церковной жизни»26.
     Во время соборного заседания один из докладчиков, священник, критикуя синодальное управление, с укоризной заявил, не называя имени епископа Гермогена: «Один владыка сказал, что Святейший Синод — еретическое учреждение. Почему же члены Синода не вышли из еретического учреждения, почему не возвысили против него свой голос?»
     Епископ Гермоген вынужден был взять слово для пояснения. «Я считаю долгом сделать разъяснение, — сказал он. — Синод сконструирован по кальвинским типам, по Пуфендорфу27, по немецким основам, а не по духу Православной Церкви. Как же его назвать, как не еретическим, кальвинским строем? Нужно ли уходить из этого строя? — Во избежание анархии он нужен был для управления Церковью. Чтобы пояснить это с точки зрения моего сознания, я должен сказать, что я был не согласен с решением Собора о том, чтобы в Предпарламенте не появлялись члены Собора. Это болезненное, противогосударственное учреждение, и все же я согласился бы быть там, чтобы что-нибудь сделать полезное для Церкви и против разрухи государства. Я получил телеграмму из Петрограда: союз приходов предлагает мне быть выборщиком в Учредительное собрание. Не только выборщиком, а даже каменщиком я согласился бы быть, лишь бы принести малейшую пользу в деле спасения государства от ужасов и разрухи. И в Святейшем Синоде я был дважды, пока меня не изгнали. По конструкции Синод — еретическое учреждение... Когда собрался Собор, то почему не сказать правды, что Синод был еретическим, но Бог спас нас от окончательной гибели...
     Конструкция Синода может угрожать целости нашего вероисповедания. Название было правильное, я от него не откажусь, но этим я не порицаю ни участвующих в Синоде архиереев, ни самого дела...»
     Временное правительство было того же духа, что и прежнее, и зачастую состояло из тех же людей, и оно также оказалось недовольно мужественным епископом.
     7 сентября 1917 года министр исповеданий А.В. Карташев предложил «Святейшему Синоду, не признает ли Святейший Синод возможным дать Преосвященному Гермогену какое-нибудь поручение, которое могло бы задержать его в Петрограде или в Москве». Просьба министра была проигнорирована.
     Во время пребывания на Соборе в Москве «общественной молитве и проповеди епископ Гермоген... уделял едва ли не главное... внимание. В праздничные дни, а часто и в будни, он служил по разным приходским храмам Москвы и проповедовал. Обычно к его службам стекалось множество молящихся... Здесь, в храме, старец-святитель явственно чувствовал биение сердца православной Москвы, и у него загоралась искра надежды: может быть, еще не все потеряно, может быть, не умерла совсем святая Русь; ведь ее сердце бьется еще в стенах Первопрестольной... Необходимо только работать; требуются подвиг и жертвы... Духа не угашайте, духом пламенейте! [1 Фес. 5,19; Рим. 12,11]. С таким настроением вернулся архипастырь в начале декабря... в Тобольск».
     В феврале 1918 года епископ Гермоген писал Патриарху Тихону: «Ваше Святейшество, благоговейно чтимый Святитель, до глубины души утешен я Вашим святительским общением и приветом, сыновне, с благодарной любовью молюсь я всегда, да укрепит и содействует Своей благодатью Прошедший небеса Архиерей во веки Господь наш Иисус Христос Вашему Святейшеству в великом Вашем Патриаршем служении страждущей ныне и гонимой Церкви Всероссийской и Родине нашей, до конца погубленной врагами и обнищавшей...
     Я искренне, от глубины души благодарю Всемилостивого Господа за пребывание и устроение меня именно в городе Тобольске. Это поистине город-скит, окутанный тишиной и спокойствием, по крайней мере, в настоящее время... Если для меня более полезно и необходимо ради наших родных людей и ради паствы оставаться в Тобольске и пока не выезжать на Собор в Москву, то это представляю всецело Вашему решению и благословению; также в отношении безвыходного навсегда пребывания в городе Тобольске на дарованной мне Господом кафедре или назначения на какую-либо иную кафедру я страшусь придумывать свой план, выражать свою волю, то есть или слишком привязываться к месту, или, наоборот, с легким сердцем взывать: изведи из темницы душу мою [Пс. 141,7]. Так буди воля Господня и Ваше мудрое святительское усмотрение...»
     Здесь, в Тобольске, зримо для всех чистотой веры засиял светильник Христов. Непоколебимо отстаивая истину во времена абсолютистской монархии, он с тем большей ревностью противостал лжи и насилию государственного безбожия. Свою Тобольскую паству он призывал «сохранить верность вере отцов, не преклонять колена перед идолами... революции и их современными жрецами, требующими от православных русских людей выветривания, искажения русской народной души космополитизмом, интернационализмом, коммунизмом, открытым безбожием и скотским гнусным развратом».
     Особой заботой владыки стали возвращавшиеся с полей сражений фронтовики. Развращаемые большевистской пропагандой, они были, по существу, брошены обществом, а власть имущие смотрели на них как на бессловесное стадо, которое они толкали на грабежи и разбой, чтобы кровавыми преступлениями крепче связать их с собой.
     В конце февраля 1918 года в архиерейских покоях состоялось заседание Иоанно-Дмитриевского братства под председательством епископа Гермогена. На собрании владыка произнес горячую речь, в которой обрисовал психологию солдата-воина, отметив, что солдат-страдалец ждет от общества помощи, а не осуждения, и призвал всех помочь солдатам-фронтовикам. Решено было для этой цели организовать особый отдел при Братстве. Забота епископа о фронтовиках привела большевиков в бешенство: они старались солдат разорить и озлобить, в то время как святитель оказывал им материальную помощь и звал к миру.
     Обращаясь к вернувшимся с фронта солдатам, епископ Гермоген писал о захвативших власть большевиках: «Чего они... от нас хотят, чего требуют? Они требуют поклоняться бездушному идолу, презирать Родину и не иметь ее вовсе никогда, презирать и всячески глумиться над православно-христианской верой и Церковью, ненавидеть, преследовать и безнаказанно издеваться над православными священниками и архиереями, ничего не делать такого, что могло бы содействовать общему благу, общему миру как всего населения, так и отдельных слоев его, стараться всегда немедленно и с великой яростью нападать и разрушать всякое благое дело, направленное к удовлетворению вопиющих нужд населения или отдельных слоев его, стараться как можно более всесторонне осуществлять принцип: “чем хуже, тем лучше”».
     После опубликования в 1918 году декрета об отделении Церкви от государства, святитель обратился к Тобольской пастве: «Братья христиане! Поднимите ваш голос в защиту церковной апостольской веры, церковных святынь, церковного достояния. Оберегайте святыню вашей души, свободу вашей совести! Никакая власть не может требовать от вас того, что противно вашей вере, вашей религиозной совести!»
     Были отпечатаны листки со статьей относительно декрета, где он был охарактеризован как объявление о начале лютых гонений на Церковь. Владыка благословил раздать эти листки по храмам, и они скоро разошлись среди населения города. На следующий день ему передали, что большевики находятся в неописуемой ярости по поводу распространения листков. 11 апреля в местной газете они опубликовали против епископа угрожающую статью. Близкие сообщили владыке, что против него что-то замышляется. Святитель был настроен по обыкновению радостно и не обращал ни малейшего внимания на злобу большевиков.
     Большевики тем временем усиленно готовились к аресту епископа: реквизировали у населения три десятка лошадей и приготовили повозки, чтобы после ареста сразу же увезти владыку из города.
     В четверг, 12 апреля, открывая заседание совета Иоанно-Дмитриевского братства, владыка сказал, что по имеющимся в его распоряжении сведениям, в одну из ближайших ночей он будет арестован и увезен из Тобольска.
     Слова его произвели гнетущее впечатление на присутствовавших, некоторые стали успокаивать себя и говорить, что эти слухи не соответствуют действительности, что в городе не найдется руки, которая поднялась бы на архипастыря. Однако точность сведений была владыкой доказана, и присутствовавшими овладела тревога, некоторые члены совета стали настаивать, чтобы владыка переехал в Знаменский монастырь, расположенный рядом с Тобольском, где жил викарный епископ Иринарх.
     В два часа ночи епископ прибыл в Знаменский монастырь, чтобы обсудить с владыкой Иринархом создавшееся положение. Разговаривали до утра. Владыка Иринарх советовал отдаться под защиту паствы, объявив ей о готовящемся насилии. Но средство это было ненадежным. Большевики обязательно заявят, что никаких замыслов об аресте архиерея не существует, и само такое объявление назовут агитацией против власти. Около шести часов утра владыка Гермоген выехал из монастыря в город.
     Это было время, когда Патриарх Тихон благословил провести крестные ходы по всей стране. «Вот и нам, — сказал епископ Гермоген, — Бог укажет день совершить по нашему городу крестный ход, и мы под сенью святых хоругвей, со святым крестом, святыми иконами пройдем прославить Бога в песнях духовных, открыто пред лицом врагов веры и Святой Церкви исповедовать верность вере отцов и Матери-Церкви».
     Крестный ход был назначен на Вербное воскресенье 15 апреля 1918 года.
     Вечером 13 апреля, во время богослужения в своем домовом храме, святитель сказал, что ежеминутно ожидает насилия над собой и, может быть, расправа состоится сегодня ночью. Друзья епископа, ссылаясь на примеры церковной истории, когда пастырям Церкви приходилось укрываться от гонителей, просили владыку, хотя бы на несколько часов, пока не выяснятся обстоятельства, воспользоваться их кровом. Он согласился, решив уклониться от ареста ночью, чтобы арестовывали днем, при народе, и сообщил, что ему явился во сне его отец, архимандрит Иннокентий, и предупредил, что он будет предан в руки безбожников и убит.
     Около одиннадцати часов ночи в архиерейские покои явился отряд большевиков.
     — Где ваш архиерей? Где Гермоген? — спрашивали они встречавшихся.
     Все отвечали незнанием. Был произведен обыск в обоих домовых храмах.
     Латыши-лютеране разгуливали по алтарю в шапках, дотрагивались до жертвенника и до святого престола, смеясь над православными святынями. Предположив, не скрывается ли владыка под престолом, они с кощунственным смехом столкнули его с места и высоко подняли. Около четырех часов утра обыск в архиерейских покоях закончился, и ямщик, который по распоряжению властей еще с вечера подал лошадей к архиерейскому дому, чтобы везти владыку в тюрьму, был отпущен.
     Той же ночью был произведен обыск в Знаменском монастыре, главным образом в покоях епископа Иринарха и в Михайловском скиту, расположенном в восьми верстах от города.
     На другой день, в Лазареву субботу 14 апреля, председатель Тобольского совета рабочих депутатов Хохряков и два члена местного исполкома, Писаревский и Дуцман, явились в архиерейский дом, где в это время шло заседание епархиального совета и обсуждались события прошедшей ночи. Они пожелали поговорить наедине с епископом Иринархом, тот согласился, но с условием, что результаты переговоров будут тотчас же сообщены членам епархиального совета.
     Советские представители выразили ему неудовольствие, что епископ Гермоген скрывается, и стали уверять, что никакая опасность ему не угрожает, что обыск производился исключительно с целью изъятия документов. Владыка Иринарх спросил, насколько справедливы слухи о предстоящем аресте епископа Гермогена и об увозе его в Екатеринбург.
     Председатель Тобольского совета Хохряков ответил, что слухи эти вздорные, что никакой арест епископу Гермогену не грозит, он им нужен только для допроса, который, ввиду наступающего праздника, Вербного воскресенья, будет отложен до понедельника, но желательно, чтобы в эти дни он молчал по поводу обыска и сопровождавших его обстоятельств.
     Преосвященный Гермоген прибыл в собор к началу всенощного бдения. Во время богослужения в алтарь вошел член епархиального совета Гаврилов и предупредил владыку о требовании властей скрывать правду. Но епископ Гермоген как при власти Императора, так и при власти безбожников оставался прежде всего служителем Христовым и в ответ сказал:
     — Я считаю себя нравственно не вправе не говорить с церковного амвона о тех кощунствах, которые были допущены при обыске в храмах, а в свою неприкосновенность я совершенно не верю. Пусть меня завтра убьют, но я, как епископ, как страж святыни церковной, не могу и не должен молчать.
     За всенощной владыка произнес проповедь, которая была впоследствии по памяти восстановлена слушателями.
     «Благодарю Господа Бога, что Он и меня сподобил пострадать за Его святое Имя и Церковь, — сказал святитель, обращаясь ко множеству собравшегося в храме народа. — Мои страдания оказались ничтожными в сравнении с другими страдальцами за Христовую веру. Как это случилось, я считаю своим долгом пояснить. Я и раньше говорил и в частных беседах, и в проповедях, что я политики не касался, не касаюсь и не буду касаться. Я ее презираю, так как считаю неизмеримо ниже, чем высокое учение Христа. Я только просил и буду просить, чтобы те, кто у власти, не касались Церкви Божией и молитвенных собраний. Мне пришлось и при прежнем, старом порядке быть гонимым за свое нежелание принижать свое высокое епископское звание, апостольское служение временным, земным политическим интересам. Я более пяти лет был за то узником у старого правительства, но остался верен правде своей. Может быть, за это Господь снова удостоил меня взойти на кафедру епископского служения в Тобольской епархии. Если кто-нибудь здесь имеется из представителей существующей власти, я в их присутствии заявляю перед вами, православные, что моя деятельность чужда политики. Говорят о какой-то моей переписке с бывшим царским домом, но это неправда. Никакой переписки не было. Но если бы кто-либо писал ко мне с просьбой моих святительских молитв, кто меня прежде знал, то неужели я в этом повинен и неужели я, как епископ, не могу молиться о всех страждущих, от чего бы эти страдания ни происходили28. Пытаются меня обвинить в том, что я хотел будто бы подкупить симпатии фронтовиков. Обвиняют меня за то, что я давал и свою посильную лепту и собирал пожертвования в пользу обездоленных, вернувшихся неустроенных воинов. Я всегда горячо любил нашего русского серого солдата. Люблю и уважаю глубоко и теперь, несмотря на несчастный конец войны, ибо верю, что это несчастие случилось по попущению Божию за грехи наши, а не по вине испытанного в своей доблести рядового русского солдата. Миллионы их легли за спасение Родины. Миллионы вернулись с надломленным здоровьем в разоренные — нередко до нищеты свои семьи.
     Разве каждый из вас не чувствует, что долг всякого, оставшегося во время войны дома человека, протянуть руку помощи нуждающемуся солдату? Они обращались ко мне за помощью, да если бы и не обращались за помощью, то я считал бы своим долгом вместе с пасомыми оказать им посильную помощь. Где же тут моя вина? Судите сами, насколько справедливы те, которые видят в моей помощи желание подкупить фронтовиков. На это дело я смотрел как на дело исполнения заповеди Божией о любви и взаимопомощи, а что было так — лучше спросить об этом тех, кто получал от меня эту помощь. Но что бы ни говорили и ни делали против меня — Бог им судья: я их простил и теперь прощаю. Может быть, к этим обвинениям у вас, моих пасомых, примешивается желание избавиться от столь сурового, каким, может быть, я показался некоторым из вас, епископа? Может быть, вам хотелось бы иметь на моем месте человека с более мягким характером, то выбирать себе такого — дело ваше, а я остаюсь таким, какой есть. Буду призывать вас к посту, молитве, покаянию, как это делал раньше в твердой вере в милость Божию к нам, грешным. Если вам угодно, воспользуйтесь выборным началом, я подчинюсь ему, но себя переменить не могу. Еще раз заявляю, что моя святительская деятельность чужда всякой политики. Моя политика — вера в спасение душ верующих. Моя платформа — молитва. С этого пути я не сойду и за это, быть может, я лишен буду возможности в эту ночь спокойно ночевать в своем доме...»
     По окончании всенощного бдения владыка, окруженный толпой народа, вышел из собора и направился в свои покои. Ввиду праздника и большого стечения людей, власти побоялись его арестовывать: около двух часов ночи ему принесли повестку, что он вызывается на допрос в понедельник. Тем хотели епископа успокоить, чтобы он после воскресной службы не скрылся.
     Один из очевидцев, Н.А. Сулима-Грудзинский, так вспоминал о последних днях пребывания владыки Гермогена на свободе.
     — Я от них пощады не жду, — сказал святитель, — они убьют меня, — мало того, они будут мучить меня: я готов, готов хоть сейчас. Я не за себя боюсь, не о себе скорблю — скорблю о городе, боюсь за жителей, что они сделают с ними?
     И он осенил себя широким крестным знамением, подошел к окнам покоев и архиерейским благословением с благоговением начал благословлять все стороны города и жителей его — и верующих, и гонителей, и своих будущих убийц. Кончив благословлять, он обернулся: на глазах его, кротких и любвеобильных, блестели слезы.
     В самое Вербное воскресенье владыка, приобщившись Святых Христовых Таин и приобщив священнослужителей, стал сосредоточенно молиться, а потом медленно сел в архиерейское кресло. Выражение лица его было спокойным, точно он, наконец, получил ответ на интересовавший его очень важный вопрос.
     Подозвав Сулиму-Грудзинского к себе и благословив его, епископ спросил:
     — Слышали? Устраиваю крестный ход. Что вы на это скажете?
     — Владыка, погубите себя, — ответил тот, смутившись.
     Ответ не удовлетворил епископа, он порывисто поднялся, трижды поклонился святому престолу и затем, осеняя себя крестным знамением, торжественно, величественно и вдохновенно произнес:
     — Да воскреснет Бог и расточатся враги Его!
     В крестном ходе после окончания праздничного богослужения по благословению святителя участвовало все городское духовенство. Перед началом крестного хода святитель произнес в соборе проповедь, призывая в ней всех православных русских людей вознести всенародное моление Господу Богу о спасении погибающей Родины. Крестный ход привлек множество верующих, создалась высокоторжественная, молитвенная обстановка. Церковная процессия из собора направилась в подгорную часть Тобольска. Дойдя до Михаило-Архангельской церкви, владыка отслужил молебен и отдал распоряжение возвращаться обратно, но его просили идти далее по центральным улицам города, мимо всех приходских храмов. На обратном пути ряды народа постепенно стали редеть, и на гору поднялось уже значительно меньше людей. На всем пути крестного хода его сопровождали пешие и конные отряды красногвардейцев в полном вооружении.
     Крестный ход окончился в половине пятого вечера. Архипастырь сильно устал и медленно шел в окружении богомольцев, направляясь к своим покоям. Перед входом в дом к нему подошел солдат. Он был безоружен и настойчиво просил владыку принять его. Епископ долго отказывался, ссылаясь на усталость. Тот не отставал, и владыка наконец спросил:
     — Вы, вероятно, хотите меня арестовать?
     — Не беспокойтесь, мы вас не станем арестовывать, — льстиво проговорил тот. — Вы видите, у меня даже оружия нет. Дело в том, что часть солдат за вас, а большинство против. Мы хотим защитить вас от насилия.
     Говоривший в это время сделал знак, и из-за поленницы появились солдаты, которые начали прикладами разгонять богомольцев. Народ бросился к архиерейским покоям, но солдаты загородили дорогу, лишь человек тридцать успели пройти в дом. Собравшиеся у подъезда почувствовали недоброе. Послышались восклицания:
     — Что вы хотите сделать с нашим епископом? Мы не дадим его! Некоторые запели: «Да воскреснет Бог...»
     На колокольне рядом с архиерейским домом ударили в набат. Большевики открыли по колокольне стрельбу и согнали звонарей. Соборную площадь оцепили латышские стрелки и стали силою очищать ее от народа. В воздухе по адресу епископа понеслась площадная брань. Владыка оказался в окружении солдат; дойдя до приемной комнаты, он спросил их, что им нужно. Один из них вышел вперед и зачитал приказ о домашнем аресте епископа.
     — Но в чем же я виноват? — спросил святитель. — В политику я не вмешиваюсь и не вмешивался. Я говорил и старому правительству, чтобы оно не делало насилия над Церковью, и за это был заточен на пять лет в монастырь. Об этом прошу и теперь.
     — Что вы слушаете его! — выкрикнул кто-то из большевиков. — Берите его сейчас, да и только.
     Среди верующих послышались протесты, и солдаты стали успокаивать толпу, уверяя, что епископ будет цел и невредим и по-прежнему будет молиться со своей паствой. Вслед за этим большевики приказали всех выгнать вон. Когда святитель остался один, обращение с ним сделалось грубым и вызывающим.
     Чувствуя себя больным и утомленным, он хотел принять лекарство. Стоявший рядом солдат навел на него револьвер и с насмешкой сказал, что во время ареста лечиться нельзя. Затем епископу было приказано немедленно собираться.
     Владыка переоделся, исповедался у служащего при архиерейском доме иеромонаха Германа и вышел на крыльцо, где его уже ждала повозка, запряженная лошадьми. Под конвоем он был доставлен в штаб Красной гвардии, разместившийся в здании духовного училища. Эконом, войдя после ареста архиерея в его покои, увидел двух незнакомых ему людей, один из которых прятал под полу шинели футляр с панагией епископа, он попытался задержать вора, но солдаты пригрозили ему расстрелом, если он будет возмущаться сам и возмущать народ «ложными слухами».
     Весть об аресте епископа быстро облетела город, и власти поспешили принять меры на случай проявления народного недовольства; было прервано сообщение между нагорной и подгорной частями Тобольска, по улицам ходили патрули и разгоняли собиравшихся группами горожан.
     Епископ Иринарх по окончании вечернего богослужения в Знаменском монастыре тотчас же отправился в исполком, чтобы навести справки о случившемся и, если возможно, облегчить участь арестованного владыки.
     Председатель трибунала Дегтярев вызвал в качестве сведущего лица дежурного члена исполкома Крекова.
     — На каком основании подвергнут аресту христианский епископ, да еще после обещания не беспокоить его допросами в течение двух дней? — спросил владыка Иринарх.
     — Епископ за всенощной 14 апреля произнес вызывающую агитационную проповедь.
     — По имеющимся у меня сведениям, проповедь не заключала в себе чего-либо криминального и отличалась умеренностью тона, — возразил владыка.
     — Большую роль в деле ареста сыграл крестный ход, — сказал Креков.
     — По моему разумению, крестный ход являлся лучшим средством успокоения народных масс, когда верующие увидели, что епископ Гермоген цел и невредим, что он свободно шествует в процессии по улицам города, — значит, и все толки о грозящей епископу опасности, готовящемся над ним насилии лишены оснований. Чьим распоряжением епископ лишен свободы?
     Присутствующие не дали ответа, и епископ Иринарх потребовал вызвать по телефону председателя Тобольского совета Хохрякова и спросил его:
     — Чьим распоряжением епископ Гермоген подвергся заключению?
     — Распоряжение было, а от кого — это для вас все равно, — ответил Хохряков.
     — Для меня это очень важно, так как о случившемся я должен немедленно донести Святейшему Патриарху, а между тем даже для вас небезразлично, чтобы сообщаемые мной сведения соответствовали действительности.
     — Ну, хотя бы я распорядился, мне предоставлено это право, — раздраженно ответил Хохряков.
     — Прошу мне разрешить свидание с заключенным епископом.
     — В течение двух-трех суток к епископу никого не допустят. А когда будет можно, я извещу вас по телефону.
     17 апреля исполнительный комитет Совета депутатов опубликовал обращение к гражданам Тобольска и Тобольской губернии относительно ареста епископа, где его обвиняли в том, будто он «нарушил данное обещание, обрушившись в проповеди на святотатство... На второй день, в воскресенье, он не только произносил разжигающие речи, призывая защитить его, но даже устроил крестный ход, несмотря на то, что в Тобольске не бывало, чтобы в Вербное воскресенье устраивались крестные ходы.
     Все эти обстоятельства вызвали крайнее озлобление Красной гвардии, и в предупреждение гражданской войны и кровопролития было постановлено епископа Гермогена, как нарушившего обещание, подвергнуть аресту и увезти из Тобольска, что и было исполнено без всяких эксцессов и осложнений вечером в воскресенье...
     Никаким оскорблениям епископ не подвергался, отношение к нему предупредительное, и все его близкие могут быть совершенно спокойны за его судьбу».
     Созданная по благословению Патриарха Тихона комиссия по расследованию насилия, учиненного над епископом Гермогеном, попросила Тобольский исполком предоставить ей документальный материал, на котором строятся обвинения владыки.
     Председатель исполкома Дислер ответил, что епископ Гермоген арестован по распоряжению Центрального исполнительного комитета как черносотенец и погромщик, но у них нет никаких документальных данных, изобличающих его преступную деятельность.
     В час ночи 16 апреля большевики тайно вывезли святителя из Тобольска и повезли по испорченной весенней распутицей дороге в Екатеринбург. «Кто бы ни пошел вам навстречу, стреляйте!» — такой приказ отдан был конвоирам. Ямщики доехали до Иртыша. Весенняя потайка была столь сильна, что переправляться через реку на лошадях стало немыслимо. Епископ по приказу вышел из экипажа и пошел пешком по тающему льду через реку в сопровождении конвойных, которые всю дорогу насмехались над ним. Это был первый день Страстной седмицы.
     В Екатеринбург владыка прибыл в среду Страстной седмицы, 18 апреля, и был помещен в тюрьму вблизи Сенной площади, рядом с Симеоновской церковью. Дверь камеры выходила в особый коридор, перпендикулярный главному и отделенный от него глухой дверью с запором. Надзор администрации был очень строгим, камера постоянно находилась на замке, пронести можно было только обед, который доставлялся из местного женского монастыря, воду для чая и одну-две книги религиозно-нравственного содержания, но на это требовалось каждый раз разрешение комиссара.
     Во время одной из первых же прогулок владыки комиссар Оплетин приказал оставить всех заключенных в камерах, а на прогулку выпустить только епископа и заключенную женщину. А затем вместе со стражей комиссар стал потешаться над епископом и его невольной спутницей, говоря вслух разные гнусности, так чтобы слышали другие заключенные, смотревшие на них из камер двухэтажного тюремного здания.
     После этого владыка от прогулок отказался.
     В тюрьме святитель или читал, или писал, но больше молился и пел церковные песнопения. Читал он по преимуществу Новый Завет в переводе Константина Победоносцева и жития святых. Милостью Божией ему удалось через старика-сторожа Семена Баржова установить переписку со священником Симеоновской церкви Николаем Богородицким, а через него — с епископом Екатеринбургским Григорием (Яцковским)29 и с прибывшей от съезда Тобольской епархии делегацией — братом епископа Гермогена протоиереем Ефремом Долганевым, священником Михаилом Макаровым и присяжным поверенным Константином Александровичем Минятовым.
     Вот некоторые, весьма характерные строки из писем епископа, свидетельствующие о его неизменном молитвенном настроении.
     «Я почти каждый день бываю на литургии в храме угодника Божия Симеона, Верхотурского чудотворца. Каким образом? Во время звона мысленно у жертвенника поминаю всех присно мною поминаемых, живущих и почивших. После звона “во-вся” произношу: “Благословенно Царство”, — и затем всю литургию до отпуста; и замечательно, что “Достойно и праведно” мне весьма часто удавалось петь или произносить, когда звонят “к Достойно”в каком-то храме, вероятно недалеко, — звон отчетливый и довольно громкий».
     Владыка, несмотря на трудные тюремные условия и преклонный возраст, был бодр духом и благодушно переносил испытания. Он был всем доволен и сердечно благодарил за те хлопоты, которые доставляли его узы близким. Утешая свою «благоговейно любимую и незабвенную паству», владыка писал: «Дорогие о Господе! Утеши, обрадуй и возвесели вас Господь. Вновь всей душой молю, не скорбите обо мне по поводу заключения моего в темнице. Это мое училище духовное. Слава Богу, дающему столь мудрые и благотворные испытания мне, крайне нуждающемуся в строгих и серьезных мерах воздействия на мой внутренний духовный мир...
     Вместе с тем эти видимые и кажущиеся весьма тяжкими испытания составляют, в сущности, естественный и законный круг условий и обстоятельств, неразрывно связанных с нашим служением. Прошу лишь святых молитв ваших, чтобы перенести эти испытания именно так, как от Бога посланные, с искреннейшим благочестивым терпением и чистосердечным благодарением Господу Всемилостивому... что, первое, сподобил пострадать за самое служение, Им на меня возложенное, и, второе, что самые страдания так чудно придуманы (хотя совершаются врагами Божиими и моими) для внутреннейшей, сокровенной, незримой для взора человеческого “встряски” или потрясения, от которых ленивый, сонливый человек приходит в сознание и тревогу, начинает трезвиться, бодрствовать не только во внешнем быту, но, главное, в своем быту внутреннейшем, в области духа и сердца; от этих потрясений (между жизнью и смертью) не только проясняется внутреннейшее глубокое сознание, но и усиливается и утверждается в душе спасительный страх Божий — этот чудный воспитатель и хранитель нашей духовной жизни... Посему воистину — слава Богу за все... Если Господу угодно и Он поможет вам сделать что-либо для возможности вскоре вновь вступить в служение — слава и великое благодарение Богу, а если нет, то да будет Его Премудрая Святейшая Воля и Промышление».
     Из тюрьмы владыка написал Патриарху Тихону письмо с изложением всех происшедших за последнее время событий и смиренно просил Святейшего, если то Богу будет угодно, оставить его на Тобольской кафедре, а пребывание в тюрьме и всякое другое насильственное задержание вне епархии считать за продолжение служения.
     Прибывшая от епархиального съезда делегация начала хлопоты по освобождению епископа на поруки. Совет депутатов назвал сумму залога в сто тысяч рублей.
     Узнав об этом, владыка написал: «Дорогие о Господе, отец Николай, отец Ефрем, отец Михаил и Константин Александрович!30
     Милость Божия будет со всеми вами. Узнал, что мое освобождение возможно под условием залога, вернее выкупа (так как “отданные раз деньги уже не выдаются обратно”, как говорят повсюду) в сто тысяч рублей!!!
     Для меня это, конечно, несметное количество денег; сто рублей я бы еще дал из своего старого... небольшого жалованья — даже, пожалуй, до трехсот рублей (это последняя грань). Если же паства будет выкупать меня, то какой же я “отец”, который будет вводить детей в такие громадные расходы вместо того, чтобы для них приобретать или им дать. Это что-то несовместимое с пастырством. Наконец, я ведь вовсе не преступник, тем более уж не политический преступник... Затем, можно ли поручиться, что они, взявши сто тысяч (страшно даже выговорить), вновь не арестуют меня через сутки всего...
     Если я “преступник” для них со стороны церковной среды, то перестанут ли они считать меня таковым, сами преступая все правила и законы церковные, вторгаясь в Церковь и вынуждая меня вступать в защиту Церкви».
     Областной совнарком, поторговавшись, уменьшил сумму выкупа до десяти тысяч рублей. Деньги при помощи местного духовенства были получены от коммерсанта Д.И. Полирушева и переданы властям. Хохряков дал расписку в получении денег, но вместо того, чтобы отпустить епископа, распорядился арестовать членов делегации: протоиерея Ефрема Долганева, священника Михаила Макарова и Константина Минятова.
     От владыки Гермогена старались скрыть их арест, но он скоро догадался об истинном положении дел. «Дорогой отец Николай, — писал он священнику Николаю Богородицкому. — Я сильно стал беспокоиться за моих гостей и ходатаев, что-то уже много дней от них нет никакой весточки. Боюсь прямо, как бы их не арестовали из-за меня, непотребного...»
     Большой и настоятельной заботой для святителя было приобщение Святых Христовых Таин. Мысль о такой возможности подал протоиерей Николай Богородицкий. Владыка в записке от 27 мая ответил: «[Получил] Вашу радостнейшую, истинно пасхальную весть о возможности ходатайствовать для меня или... выхода в храм (что несравненно лучше при всех обстоятельствах) для причащения Святейших Христовых Тайн, или... прибыть Вам ко мне со Святейшими Тайнами...»
     Разрешение на причащение в камере последовало накануне Троицы. 11 (24) июня, в день Святого Духа по окончании литургии протоиерей Николай взял Святые Дары и с тремя певчими отправился в тюрьму. Владыка Гермоген давно ожидал их. Когда началась исповедь, то трое певчих, запертые в маленьком коридоре, невольно явились свидетелями покаянного плача и воздыханий святителя.
     После причащения служили молебен, на котором разрешено было присутствовать и другим узникам. Епископ служил с большим молитвенным подъемом. Особенно трогателен был момент, когда по окончании молебна он преподал каждому благословение и попрощался. Он сказал тогда присутствовавшим: «Это разве тюрьма?! Вот где апостол Павел был заключен, то тюрьма! А это, благодарение Господу, училище благочестия!..» Все плакали. Растроганный владыка, детски радуясь, благодарил певчих за труды и, несмотря на усиленные отказы, заставил бывшего в числе прочих регента взять несколько рублей «для раздачи певчим».
     Вечером следующего дня епископ Гермоген был увезен из тюрьмы. С ним вместе увезли несколько человек, в том числе священника села Каменского Екатеринбургской епархии Петра Корелина. На вокзале родственники простились с арестованными, только епископа Гермогена никто не провожал. Но это нисколько не опечалило его, он понимал, что вскоре ему предстоит мученическая кончина, и, готовясь к ней, он был духовно тверд и совершенно спокоен.
     Ночью 13 июня поезд прибыл в Тюмень, где была сформирована под возглавием Хохрякова речная флотилия, и все узники были доставлены на пароход «Ермак». Вечером следующего дня пароход остановился у села Покровского, и здесь всех, исключая епископа и священника, перевели на флагманский пароход «Ока», где находился Хохряков, а затем высадили на берег и расстреляли.
     Готовясь к столкновению с войсками Сибирского правительства, большевики возводили на пароходе «Ермак» укрепления и заставили трудиться над ними епископа и священника. Святитель был одет в рясу серого цвета, чесучовый кафтан, подпоясан широким кожаным поясом, на голове — бархатная скуфейка. Он был физически изнурен, но бодрость духа не покидала его. Таская землю, распиливая доски и прибивая их гвоздями, владыка все время пел пасхальные песнопения.
     15 июня в десять часов вечера епископа и священника перевели на пароход «Ока». Подходя к трапу и уже предчувствуя близкую кончину, святитель тихо сказал лоцману парохода «Ермак»:
     — Передайте, раб крещеный, всему великому миру, чтобы обо мне помолились Богу.
     На пароходе арестованных посадили в грязный и темный трюм; пароход пошел вниз по реке по направлению к Тобольску. Хохряков31 распорядился казнить узников. Около полуночи большевики вывели священника Петра Корелина на палубу, привязали к нему два тяжелых гранитных камня и сбросили в воду. В половине первого ночи епископа Гермогена вывели из трюма на палубу. До последней минуты он творил молитву. Когда палачи перевязывали веревкой камень, он кротко благословил их. Связав владыку и прикрепив к нему на короткой веревке камень, убийцы столкнули его в воду. Всплеск воды от падения тела заглушил дикий хохот озверевших людей.
     Особое промышление Господне сопровождало священномученика и после кончины. Богу было угодно, чтобы пример именно этого архипастыря, из пострадавших в 1918 году, стал примером для архипастырей и пастырей будущей России, как исполнившего заповедь Христову: «Говорю же вам, друзьям моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну; ей, говорю вам, того бойтесь» (Лк. 12,4—5). Честные останки священномученика Гермогена были вынесены вместе с камнем на берег реки и 3 июля обнаружены крестьянином села Усальского Георгием Лосевым, который нашел тело епископа «со связанными на спине руками и привязанным к рукам на веревке тяжелым камнем весом 1 пуд 35 фунтов. Лосев... доложил своему сельскому старосте, а последний... командировал крестьянина Алексея Морякова сделать могилу и положить труп в том виде, в каком он был обнаружен...».
     Здесь тело епископа оставалось до 21 июля, когда был произведен его осмотр судебными властями Сибирского правительства, чьи войска освободили уже в это время от большевиков Тобольск, и затем перевезено в село Покровское и помещено во временную могилу на Покровском кладбище. 23 июля тело владыки снова было осмотрено, и члены комиссии пришли к непоколебимому убеждению, что перед ними действительно лежат честные останки священномученика Гермогена Тобольского; по окончании осмотра они с крестным ходом были перенесены в церковную ограду и положены во временную могилу.
     27 июля тело епископа было вынуто из земли и перенесено в Покровский храм, точно в память о том, что Покров Божией Матери защищает Россию, день празднования этой иконе и был избран когда-то днем празднования всех монархических организаций, членам которых епископ Гермоген предложил христианские пути для спасения своих душ и России. Священнослужители облачили тело епископа в архиерейские одежды; затем оно было перенесено с крестным ходом при громадном стечении молящихся на пароход «Алтай».
     Подойдя к месту, где были обретены честные останки святителя, пароход пристал к берегу; здесь отслужили панихиду и на месте первой могилы священномученика поставили большой деревянный крест с надписью: «Здесь 3 июля 1918 года обретены честные останки мученика епископа Гермогена, убиенного 16 июня 1918 года за Веру, Церковь и Родину».
     Вечером следующего дня пароход подошел к Тобольску. На пристани гроб с телом святителя был встречен крестным ходом всех городских церквей и многотысячными толпами народа.
     В последний раз обошел священномученик во главе своей паствы с крестным ходом стогны кафедрального града, и, наконец, гроб с его телом поместили в Софийский Успенский собор. Здесь он простоял пять суток, не издавая запаха тления. Перед погребением молящиеся долго прощались со своим архипастырем, с величайшим благоговением лобызая руки мученика, не перестававшего и по преставлении благословлять их на подвиг дерзновенного стояния за церковные святыни православной апостольской веры.
     2 августа после Божественной литургии епископ Иринарх в сослужении сонма духовенства, в присутствии военных и гражданских представителей Сибирского правительства и множества молящихся совершил чин погребения. Честные останки священномученика Гермогена, епископа Тобольского и Сибирского, были погребены в склепе, устроенном в Иоанно-Златоустовском приделе Софийско-Успенского собора на месте могилы, прославленного в 1916 году святителя Иоанна, митрополита Тобольского.
     24 августа (6 сентября) 1918 года при открытии одного из заседаний Поместного Собора товарищ председателя, митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), довел «до сведения Собора, что... расстреляны Преосвященный Макарий (Гневушев)32, епископ бывший Орловский, и протоиерей И.И. Восторгов. Кроме того... найдено тело Преосвященного Гермогена, епископа Тобольского; оба мученически пострадавшие Преосвященные — Макарий и Гермоген — состояли членами нашего Собора. Воспоем им и протоиерею И.И. Восторгову “Со святыми упокой”», — сказал он.
     Священномученик Гермоген был причислен к лику святых на Архиерейском Соборе 2000 года. 3 сентября 2005 года были обретены мощи священномученика и перенесены в Покровский храм Тобольского кремля.
     Сверкающей вершиной в блеске солнца, как чистая церковная свеча, ты освещаешь светом ровным иные закоулки мира бытия; смотреть на то, что освещает свет — всегда печально, а голову поднять — слепит глаза, и потому дай, Боже, со смиреньем опустив глаза, — не забывать, что на земле хоть изредка бывает нетленных совершенство бытия.

     Священномученик Петр — Петр Иванович Корелин — родился в 1864 году; в 1883 году он окончил Пермскую Духовную семинарию и был назначен учителем в Новопышминское училище. 13 июля 1886 года Петр был рукоположен во священника к Сретенскому храму в селе Иленское Ирбитского уезда Пермской губернии, а 12 апреля 1888 года переведен в Богоявленскую церковь в селе Кочневское Камышловского уезда; с 14 ноября 1904 года он стал служить в Свято-Троицком соборе Каменского завода того же уезда. В 1914 году отец Петр был назначен исполняющим должность благочинного 2 округа Камышловского уезда.
     В начале ХХ века повсюду начала ощущаться недостаточная активность приходской жизни, и стали предприниматься меры для ее оживления, и в частности, на поприще просвещения народа. Отец Петр выписывал книги и брошюры для раздачи народу, организовал благочинническую окружную библиотеку, куда выписывалось семь периодических изданий, устраивал собрания духовенства, на которых обсуждалось прочитанное. Но все предпринимаемые им средства в силу начавшегося социального и духовного кризиса могли помочь уже лишь немногим. В 1918 году отец Петр был арестован и заключен в тюрьму в Екатеринбурге, а затем вместе с епископом Гермогеном заключен в грязный и темный трюм парохода «Ока». Отец Петр предварил мученическую кончину святителя. Около полуночи 16 июня 1918 года он был выведен на палубу и утоплен в реке.

     Священномученик Ефрем родился 28 января 1874 года в местечке Петровки Ананьевского уезда Херсонской губернии. Окончив Одесское духовное училище, он в 1887 году поступил в Одесскую Духовную семинарию, которую окончил по первому разряду в 1893 году, и собирался поступать в Московскую Духовную академию. Однако тяжелое материальное положение семьи заставило его усомниться, сможет ли он учиться в академии, не получая стипендии. Его брат, иеромонах Гермоген, заверил, что материально поможет ему. В ответ Ефрем написал: «Совсем изменилось настроение духа, тем более что, не получая от тебя никаких известий, я впал в сомнение относительно моего поступления в академию, а это мучительным образом отзывалось на настроении моего духа. Ехать в академию я очень и очень желаю. С жаром примусь готовиться. Бог даст, успею еще».
     Поступив в Московскую Духовную академию, Ефрем писал брату: «Благодарю тебя за то, что ты принял на себя содержание меня в академии. Пусть Бог примет твою лепту и воздаст за нее сторицею, а меня удостоит достигнуть чрез эту лепту служения в Его Святой Церкви и хранимом Им Отечестве моем».
     В конце декабря 1893 года Ефрем приехал в Санкт-Петербург. Описывая свои впечатления от посещения Петербурга брату, он писал: «Любовался соборами. Видел всех митрополитов, видел Государя и все царское семейство. Но особенно я благодарю Бога за то, что Он удостоил меня быть в Кронштадте и видеть о. Иоанна. Я выехал из Кронштадта с великим сокровищем в душе...
     Когда я увидел, как служил о. Иоанн литургию, то для меня с тех пор открылось в призвании священника еще более привлекательности, более величия — только не грозного, не царственного, а особого — смиренного, святого, Божественного, небесного, — величия в силе мощного слова священника пред алтарем Божиим... Я смотрел на этого пастыря, как он, восклонившись над Св. Чашею, припал к ней лицом своим и долго-долго в таком положении пребывал с закрытыми глазами, совершенно спокойный, невозмутимый по виду, — но чувствовалось, что внутри его в эти минуты слагалась могучая молитва к Богу за угнетенное, страждущее человечество, искупленное Кровию Иисуса Христа!.. И вспомнились мне в тот момент слова самого о. Иоанна, вычитанные мною из его дневника: “Когда я взираю на предлежащие Дары, — то думаю о том, сколько много дано человеку милостей Божиих в этой пролитой за весь мир Крови Единородного Сына Божия... Нет больше грехов! Нет больше недугов!.. Только припади с верою к Этому бессмертному Источнику, откуда всем прощение, всем исцеление!..”
     Затаившись у одной из массивных алтарных колонн, я онемел на своем месте и благоговел, и трепетал внутренне легким трепетом, и глядел неотводным взором... Батюшка стоял неподвижный, задумчивый... отпечаток тяжелой грусти лежал на его открытом челе... Из храма, где стоял народ, раздавались вопли и стоны, и плач несчастных страдальцев: бесноватых, истерических, падучных, кликуш и друг. Там — раздирающие душу иступленные крики всех обиженных, удрученных, которые прибыли сюда из ближних и дальних концов необъятной Руси, движимые младенческою верою в силу молитвы Батюшки пред Богом... Он стоял теперь пред Св. Тайнами и прислушивался ко всем этим стонам и воплям... и вот глаза его вдруг заискрились, заблестели каким-то неестественным блеском, и... две-три слезинки медленно скатились по щекам из молитвенно-грустно сомкнутых глаз... В каком-то благоговейном полузабытьи смотрел я на все это и слушал все это… Смотрел и смотрел... и не мог отвести своих глаз... Я весь проникался великостью совершавшейся на престоле жертвы...
     То же, должно быть, чувствовал и народ, битком наполняющий храм. На хорах пели певчие, но звуки их пения почти заглушались — пел весь народ, — вся эта плотная, коленопреклоненная масса, как один человек, полною грудью, во весь голос издавала страшные, морозом подирающие вопли... “Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи,” — в один голос гремела эта сила мужских и женских голосов — и от мрачных аккордов всей этой тысячегрудой взывающей массы, казалось, сотрясались самые своды огромного кронштадтского собора... Что-то общее, невыразимо-мощное соединяло всю эту разнообразную разношерстную толпу в единстве молитвы, исповедания... А Батюшка между тем усиленно молился у подножия Св. Чаши... Он, думаю я про себя, вероятно, молится за народ, жаждущий его молитвы...
     После литургии Батюшка пригласил нас на закуску. За закуской, когда о. Иоанн, наливши мне и моему товарищу в рюмки мадеры и по обычаю чокнувшись с нами, приблизил рюмку к своим устам, — я в эту минуту, наклонившись немного в его сторону, тихо произнес: “Молитесь, Батюшка... за болящую Варвару”, и тут встретил глазами устремленный на меня кроткий, полный чувства взор о. Иоанна... После я узнал, что в этот день наша матушка скончалась. Батюшка благодарил нас: “Спасибо вам, братцы, — как хорошо, что помолились мы вместе”. Потом на прощанье дал нам по портрету за подписями: такому-то на добрую память, пр<отоиерей> И<оанн> Сер<гиев>.
     “Прощайте, братцы, — говорил он, лобызаясь с нами на прощанье, — кланяйтесь отцу ректору, всем профессорам и студентам... Прощайте... Спасибо вам, братцы!..”».
     Учась в академии, Ефрем все же старался не обременять никого и по возможности зарабатывать сам; по этой причине он однажды опоздал к началу занятий и был вынужден 23 сентября 1896 года писать отцу ректору в объяснение: «Опоздать в академию на занятия меня заставила безысходная нужда. В прошлом году я мог платить за себя только благодаря небольшим заработкам из редакции “Богословского вестника”. Часть этого заработка пошла, кроме того, на погашение долга, образовавшегося вследствие того, что я занимал у знакомых деньги для уплаты в академию за второй год содержания и вторую половину первого. Для четвертого года у меня не осталось ничего, чем бы я мог заплатить в академию. Ввиду этого я употребил каникулы на труд по составлению книги, издание которой уже началось в Санкт-Петербурге. Доход от продажи книги по выходе ее может обеспечить меня и даст мне возможность еще теперь прийти на помощь тающим в нищете родным: заштатному отцу-священнику и вдове, сельской учительнице, — сестре родной. Издание книги предприняло на свой счет Географическое общество. Оно мне помогало проживать в Петербурге до окончания моего труда, который при всем моем старании не может быть доведен мною до конца к сроку, обязывающему меня возвратиться в академию.
     Излагая все это пред Вашим Высокопреподобием, усердно прошу Вас не лишить меня счастья окончить курса в академии».
     Прошение было удовлетворено, и в 1897 году Ефрем Долганев окончил академию. Кандидатской работой его стал труд под названием «Обзор главнейших событий из истории Абиссинской Церкви от начала ее существования до позднейших времен». Трудность этой работы заключалась в том, что самим народом его история не была изучена. «История всякого народа требует, чтобы над разработкой ее трудились не иностранцы, а лучшие силы этого самого народа, близко стоящие к своей Родине, хорошо понимающие ее дух, строй, условия жизни, предания старины, — писал он в предисловии. — Но у абиссинцев мы напрасно стали бы искать хотя бы самую непритязательную попытку к разработке своей истории... Там просвещение так сложилось, что все умственные силы народа идут на изучение Священного Писания, святых отцов, на усовершенствование в искусствах церковного пения и составление богослужебных гимнов; кроме этих занятий, всякий другой умственный труд считается в стране преступлением».
     23 декабря 1899 года приказом обер-прокурора Святейшего Синода Ефрем Долганев был назначен помощником инспектора во Владимирскую Духовную семинарию; 13 ноября 1901 года архиепископ Владимирский Сергий (Спасский) назначил его преподавателем во Владимирское епархиальное женское училище.
     2 января 1902 года, когда определились отношения с его будущей супругой Варварой, дочерью почившего в 1901 году протоиерея Петропавловского придворного собора Сергея Ивановича Преображенского, Ефрем Ефремович был определен на вакантное священническое место в этом соборе. 20 января 1902 года в церкви императорского Зимнего дворца состоялось венчание Ефрема Долганева с девицей Варварой. Таинство совершил заведующий придворным духовенством протопресвитер Иоанн Янышев.
     28 января 1902 года Ефрем Долганев был рукоположен во священника к Петропавловскому собору.
     Вступив на пастырское поприще, отец Ефрем отнесся к своим новым обязанностям очень трепетно и, спустя месяц после рукоположения, писал брату-святителю: «Преосвященнейший Владыко, дорогой брат, милостивый отец и архипастырь! Спасибо тебе за твою любовь, молитвы, благословения. Они подкрепляли и утешали меня в важные и священнейшие минуты моей жизни. Благодаря непрестанно Господа за то, что Он призвал меня к служению у Своего Престола, я прошу Его, чтобы Он даровал мне сильную веру и горячую молитву. Я чувствую, как я слаб верою и как недостоин совершать Великие Таинства Церкви, особенно Таинство Тела и Крови Господа и Спасителя моего. Взирая на образы славных пастырей Православной Церкви и сравнивая себя с ними, я с унынием сознаю, как чрезмерно я далек от них, так далек, что не смею и думать о подражании их высокой жизни. Но, Господи, отжени от меня уныние. Я имею сильное глубокое желание быть истинным пастырем во дворе овчем.
     Взяв на себя подвиг семейной жизни и вместе с ним другой тяжелый подвиг пастырского служения, я боюсь, что не хватит у меня сил, мудрости, характера нести оба креста так, как подобает, нести честно, до гроба. О, Господи! Сподоби меня совершить свой жизненный путь так, как угодно воле Твоей, заповедям Твоим! Подкрепи меня, дорогой брат, и помоги мне своими святительскими, сильными у Бога молитвами и благословениями».
     В круг обязанностей отца Ефрема входило служение вместе с другими священниками Петропавловского собора в церквях святителя Николая Чудотворца при Мариинском дворце и святого благоверного князя Александра Невского в императорском Аничковом дворце и преподавание Закона Божия в учебных командах Петроградской крепостной артиллерии. 22 июля 1907 года отец Ефрем был награжден золотым наперсным крестом, а 8 мая 1913 года — возведен в сан протоиерея.
     После Февральской революции 1917 года отец Ефрем с семьей перебрались в Тобольск, где в это время стал служить епископ Гермоген, поселившись в отведенных для них комнатах в здании духовной консистории.
     После ареста епископа Гермогена протоиерей Ефрем вошел в состав епархиальной делегации, хлопотавшей об освобождении архипастыря, куда входили священник Михаил Макаров и присяжный поверенный Константин Александрович Минятов. Хлопоты окончились арестом протоиерея Ефрема Долганева, священника Михаила Макарова и Константина Минятова, мученическая кончина которых предварила кончину святителя.
     Екатеринбургский епархиальный миссионер протоиерей Александр Анисимов, еще не зная определенно об их мученической кончине, писал в то время о них: «Если Господь судил им положить души свои в настоящем самоотверженном подвиге... предстательства и исповедничества перед навуходоносорами наших дней... то милосердный Господь, Которому они всю жизнь свою служили и за верного служителя Которого они и жизнь свою отдали, увенчает и сопричтет их к избранному стаду небесных друзей Своих, а братья и сотрудники земного поприща в назидание потомству не замедлят возвеличить и их память... Имеются оставшиеся после отца Ефрема... тетрадки... которые бытописателю его жизненного подвига могут дать благодарный материал для характеристики этой, по-видимому, редкостно светлой в наши дни личности, усвоявшей себе... по преимуществу первые три заповеди блаженства. Что же касается... отца Михаила Макарова и Константина Александровича Минятова, то хотя и с ними нам пришлось иметь всего лишь несколько встреч, но чувствуется, что и безотносительно к настоящему их святому подвигу, они заслуживают быть выделенными и отмеченными: первый — как идейный, скромный, но и дерзновенно мужественный... располагающий к сердечности и любовному отношению “добрый пастырь”, второй — как крупный и искусный пловец по бурному морю столичной жизни и вместе с тем и среди шумных дел своего делания на торжество условной правды человеческой всегда помнящий о безусловной правде Божией и о “тихом пристанище” под кровом общей Матери людей — Святой Церкви».
     Священномученик Михаил родился в 1881 году в семье крестьянина Пензенской губернии Петра Макарова. В 1907 году Михаил окончил Поименскую второклассную с расширенной программой церковно-приходскую школу и был назначен в село Поим помощником синодального миссионера, известного тогда во многих областях православной России протоиерея Ксенофонта Крючкова33.
     Село Поим издавна отличалось многочисленностью живущих в нем раскольников, причем самых различных толков и согласий. Нередки были случаи, когда дети из раскольнических семей, отправляемые обучаться грамоте в церковно-приходскую школу, оказывались внимательными слушателями уроков Закона Божия, проводимых местным священником, и присоединялись к православию, что иногда вызывало такое негодование родственников присоединившегося, что священнику приходилось предоставлять убежище своему новому духовному чаду в своем доме. Немудрено поэтому, что Михаил стал помощником миссионера, а с 1908 года стал исполнять и должность псаломщика в Успенской единоверческой церкви в селе Поим. 5 мая 1909 года отец Ксенофонт скончался, и Михаил был назначен помощником епархиального противораскольнического миссионера и псаломщиком Флоровской церкви в городе Курске.
     В 1911 году Михаил выдержал экзамен на звание учителя церковно-приходской школы. 28 июля 1912 года он был рукоположен во священника к Параскевинской церкви Кенорецкого погоста Каргопольского уезда Олонецкой губернии34 и назначен третьим епархиальным миссионером и преподавателем Закона Божия в земских училищах. Отец Михаил был женат, но вскоре после женитьбы овдовел. 1 июля 1913 года он был назначен третьим миссионером Каргопольского округа.
     21 января 1914 года он был переведен в Вознесенскую церковь в Тюмени и назначен противораскольническим миссионером Тюменского и Ялуторовского уездов. В 1915 году на праздник Покрова Божией Матери отец Михаил посетил деревню Русаковку, где в то время была секта адвентистов седьмого дня, и весьма успешно провел беседу с жителями, отметив в отчете, что «можно удержать весь народ и даже семьи... сектантов, которые — благодарение Богу — еще держатся православного учения... да и сам народ жаждет бесед...». Количество старообрядцев в Тюменском и Ялуторовском уездах было в 1915 году около тридцати трех тысяч, из них около тридцати тысяч беспоповцев при семидесяти двух наставниках, шестидесяти пяти начетчиках и ста девяти молитвенных домах; около двухсот человек принадлежало к белокриницкой иерархии, остальные — к старообрядческим толкам; кроме того, имелось небольшое количество членов секты странников-бегунов, утверждавших, что антихрист уже царствует на земле, надо бежать в пустыню и не принимать паспортов, как документов антихристовых.
     С назначением в Тобольск правящим архиереем архиепископа Варнавы (Накропина), последний стал привлекать отца Михаила к поездкам по Тобольской епархии в качестве миссионера-проповедника, а также для произнесения проповедей при архиерейских богослужениях и во время общеепархиальных торжеств, таких как прославление святителя Иоанна, митрополита Тобольского.
     Занятый сверх меры в первые месяцы 1917 года, отец Михаил не смог подать отчет о своей миссионерской деятельности в Тобольское Дмитриевское епархиальное братство, о чем впоследствии было сообщено епископу Гермогену. Владыка освободил священника от обязанностей приходского пастыря и перевел его служить в Знаменский собор в Тюмени, с оставлением за ним обязанностей епархиального миссионера, с которыми он справлялся настолько успешно, как о том писали впоследствии «Тобольские епархиальные ведомости», что его беседы остановили «в Тюмени... распространение баптизма».
     Однако, в связи с упреком в бездеятельности, священник был вынужден дать объяснения.
     «Состоя уездным миссионером Тюменско-Ялуторовского округа, — писал отец Михаил, — отчеты за все годы моей службы о своей миссионерской деятельности мною ежегодно с аккуратною точностью представлялись бывшему епархиальному миссионеру... как непосредственному моему начальнику. Не знаю, известны ли эти отчеты Совету Братства или нет, знаю только то, что часть этих отчетов выдержками печаталась в “Тобольских епархиальных ведомостях”. Относительно отчета за первую половину сего года, я должен сказать следующее: в январе и феврале месяце я лично три раза вызывался бывшим Тобольским архиепископом Варнавой в город Тобольск, которого, как миссионер, сопровождал по епархии в Тобольский уезд. С началом же революции всякая миссионерская деятельность была... немыслима, ограничиваясь лишь проповедью слова Божия... Кроме того, нет основания утверждать, что, сопровождая не раз по епархии архиепископа Варнаву, в этих поездках заключалась будто бы моя бездеятельность. Нет, подчиняясь распоряжениям епархиального архиерея, мною в поездках, по благословению архипастыря, за богослужением произносились поучения миссионерского характера, велись религиозно-нравственные беседы, а также знакомство с расколом на местах в беседах с духовенством, о чем своевременно сообщалось на страницах “Епархиальных ведомостей”».
     1 октября 1917 года отец Михаил поступил в число слушателей богословских классов Тобольской Духовной семинарии. Впоследствии он вошел в состав епархиальной комиссии, ведшей переговоры с большевиками об освобождении епископа Гермогена, и стяжал венец мученический, положив за други душу свою.
     Мученик Константин родился 11 мая 1874 года в городе Орле в семье капитана артиллерии Александра Викентиевича и его супруги Александры Константиновны Минятовых. Происходя из дворян Ковенской губернии, Александр Викентиевич был католиком, а его супруга — православной; младенец был крещен в Крестовоздвиженской православной церкви в городе Орле с именем Константин.
     Александр Викентиевич скоро скончался, и его супруга вышла замуж за статского советника Рупасова, владельца имения Глинки при станции Жуковка Риго-Орловской железной дороги. Семья впоследствии переехала по месту службы отчима в Ташкент, и Константин, начав учиться в 1883 году в Ташкентской гимназии, из-за переезда семьи окончил в 1892 году Орловскую гимназию и поступил в Санкт-Петербургский университет, где учился сразу на двух факультетах — на естественном отделении физико-математического и на юридическом.
     Будучи студентом, Константин женился на девице Надежде, дочери священника Павла Николаевича Ягодовского, служившего в церкви Михаила Архангела в селе Комаровка Борзнянского уезда Черниговской губернии. В 1893 году Константин был командирован Санкт-Петербургским обществом естествоиспытателей на Соловецкую биологическую станцию, тогда же он посетил с научными целями Германию, Данию, Швецию и Норвегию. В университете молодой человек увлекся народническими социалистическими идеями, почти целиком захватившими тогда учащуюся молодежь; он писал в то время супруге: «Считал бы для себя высшим счастьем, какое только возможно для человека, принести себя в жертву за народное освобождение». Он завел знакомство с рабочими брянского завода и ремесленниками в Орле. «В своих разговорах со всеми этими ремесленниками и рабочими я старался, — говорил он впоследствии на допросе, будучи привлеченным к ответственности, — освещать их общественное положение с точки зрения, принципиально враждебной их хозяевам, указывал им на организацию в запрещенные законом временные и постоянные союзы, как на единственное средство к улучшению условий существования, сообщал им о всех доходивших до меня сведениях о стачках, протестах, демонстрациях и вообще проявлениях массового движения рабочих против хозяев в России и Европе и, наконец, собирал сведения о фактических условиях их труда в заведениях их хозяев с целью выяснить впоследствии себе и им наилучший и наипрактичнейший способ организации и протеста».
     В 1894 году Константин Минятов был привлечен к следствию по делу «Партии народного права», организованной в 1893 году в Саратове, но уже в 1894 году из-за вмешательства полиции прекратившей своей существование. В 1895 году он был отчислен из Санкт-Петербургского университета «за участие в студенческой агитации в пользу подачи петиции на высочайшее имя о пересмотре университетского устава 1884 года», но продолжил слушание лекций с осени 1895 года по весну 1896 года в Казанском университете. В 1895 году полиция установила за ним негласный надзор. В 1896 году Константин Александрович выехал в свое имение, где на его средства был приобретен ротатор и отпечатаны две брошюры и воззвания к московским рабочим. В ноябре 1897 года он выехал в Германию и поселился в Берлине, «слушая лекции и пользуясь указаниями профессоров местного университета, предпринимая в каникулярное время поездки в другие государства Западной Европы, Балканского полуострова». В ночь на 12 декабря 1897 года полиция произвела обыск у супруги Константина Александровича, Надежды, по делу «О московском рабочем союзе». У нее были найдены письма мужа, из которых стало очевидно его увлечение марксистской литературой, а также и то, что он, «бывая в Петербурге, Орле, Варшаве и Берлине, искал знакомства с тамошними нелегальными кружками и вращался среди лиц политически неблагонадежных» — как писалось о нем в полицейском отчете.
     Вызванная на допрос, Надежда Павловна виновной себя не признала. После обыска и допроса она уехала на родину, поселившись в доме отца священника в Комаровке, и была поставлена под надзор полиции.
     26 декабря 1898 года Надежда Павловна выехала вместе с детьми к мужу в Берлин. В 1899 году она была подчинена «гласному надзору полиции на два года с правом проживания вне столиц, столичных губерний и университетских городов». С этого времени она была вместе с мужем объявлена в розыск и как только 24 марта 1900 года въехала в пределы России, то была тут же задержана и препровождена к отцу священнику в село Комаровку.
     Живя за границей, Константин Александрович увидел, что то западное общество, которое образованные русские люди считали своим наставником и дорогим учителем, поклоняясь ему как кумиру, вовсе не было, как ожидалось ими, столь радикально-революционным и отнюдь не преследовало широких преобразовательных целей, как это виделось студенческой молодежи из университетов России. Оказавшись в Германии и вспомнив свою жену и тестя-священника Павла Ягодовского и то, чем живет русский народ и насколько для него важно православие, Константин Александрович как будто очнулся и, придя подобно блудному сыну в себя, стал регулярно посещать посольскую церковь в Берлине, настоятелем которой был тогда выдающийся пастырь протоиерей Алексий Мальцев. Но путь в Россию, где его ждало уголовное наказание, был закрыт, и его супруга, Надежда Павловна, уговорила его направить письмо правительству и просить о помиловании.
     В сентябре 1900 года Константин Александрович направил письмо товарищу министра внутренних дел князю Святополк-Мирскому с просьбой, чтобы «по возвращении в Россию быть судимым не исключительно на основании лишь уже пережитых увлечений». Эта просьба была подкреплена ходатайствами обер-прокурора Святейшего Синода Константина Победоносцева и настоятеля посольской церкви протоиерея Алексия Мальцева, что давало некоторую надежду на благоприятный исход. 22 сентября 1900 года при въезде в Россию Константин Александрович был арестован и 23-го и 25 сентября допрошен.
     Отвечая на вопросы следователя, Константин Александрович сказал: «Виновным себя в принадлежности к сообществу, именовавшему себя “Рабочим союзом” и имевшему целью возбуждать вражду рабочих к хозяевам... я не признаю... Мною никогда не было сделано ни одной попытки создать какую-либо организацию вроде союза, рабочей кассы, кружка самообразования или самопомощи или хотя бы библиотеки... ни в одном случае я не призывал рабочих непосредственно к каким-либо враждебным против хозяев или государства действиям... я не собирал среди них и не передавал им никогда никаких денег для каких бы то ни было целей... ни одного из своих знакомств я никогда не передавал другим лицам, так что они никогда не утрачивали характера совершенно личной связи... каждое из этих знакомств продолжалось чрезвычайно мало времени и оканчивалось и произвольно, и так же случайно, как и начиналось... в глазах рабочих я всегда оставался только самим собой и никогда не называл себя членом партии, кружка или союза... в общем, я более интересовался фактическим бытом рабочих, нежели стремился изменить его и... все эти опыты “пропаганды”, если только можно их так назвать, не имели ровно никаких последствий... Во всей той противозаконной деятельности, которой я был участником и наблюдателем, я не могу признать каких-либо признаков сообщества, так как случаи сотрудничества нескольких лиц вроде, например, приобретения мимеографа или мимеографирования у меня в имении стоят совершенно одиноко, не находятся между собой во внутренней связи и представляются отдельными и случайными попытками каждый раз вновь и случайно согласившихся между собою лиц».
     Рассказывая на допросах о своей прошлой деятельности, Константин Александрович не назвал, однако, ни одного имени своих прошлых товарищей. Следователи остались этим недовольны, и тот вынужден был объясняться.
     «Во всех предыдущих своих показаниях, — сказал он, — я избегал умышленно называть имена лиц, привлекавшихся по тому же делу; к этому вынуждает меня несколько исключительное положение, в котором я нахожусь как относительно этих лиц, так и относительно самого моего дела. Между мной и проступками, в которых я обвиняюсь, так же как между мной и всеми сообвиняемыми, нет более той нравственной связи, которая могла бы быть, если бы я разделял по-прежнему взгляды и оценки, лежавшие в основании моих революционных опытов. Это исключительно внешнее, если можно так выразиться, отношение и к своему делу, и к своим бывшим товарищам обязывает меня к чрезвычайной нравственной щепетильности в отношениях к людям, которых безграничным доверием я пользовался, которых отчасти сам наталкивал на проступки, за которые теперь они более или менее тяжело расплачиваются, и с которыми разлучают меня мои настоящие, глубоко изменившиеся воззрения. С нравственной точки зрения поэтому малейший оттенок предательства мог бы в моих собственных глазах запятнать всю развязку моего дела, в которой я хотел бы, наоборот, видеть искренний, чистый и безукоризненный расчет с прошлым. Поэтому я должен предпочесть даже самое отягощение своей вины всякому такому облегчению ее, которое могло бы бросать малейшую тень на мои отношения к бывшим товарищам и нравственно уединило бы меня больше, чем самая строгая кара.
     При этом следует заметить, что с практической точки зрения мое предательство не имело бы для дознания ровно никакой цены, так как мои показания касались бы исключительно уже обвиненных лиц и ничего кроме ничтожных мелочей не могли бы прибавить к их обвинительному акту. Надеюсь, что эти соображения будут приняты при оценке этих показаний».
     После допросов он был освобожден и в жандармском отделении «ему даны были словесные обещания, позволяющие надеяться не только на благоприятный приговор, но и на возможность кончить прерванное русское университетское образование».
     В октябре 1900 года Константин Александрович подал прошение министру народного просвещения с просьбой разрешить окончить в России образование и «вознаградить громадный ущерб, нанесенный мне и моей семье, — писал он, — моими собственными увлечениями, оторвавшими меня от возможности найти помещение своим силам и возможностям...». Прося, чтобы ему было дано разрешение окончить университет, он писал: «Из провинциальных университетов я просил бы указать мне по меньшей мере такой, который не лежал бы вне черты исторической и народной Руси, как Юрьевский, Варшавский, Одесский, Томский, и где, кроме естественного и юридического факультетов, я мог бы найти возможность заниматься русской историей, филологией, археологией, церковной историей и богословием... В настоящую минуту взгляд и намерения мои могут... внушать менее опасений, чем взгляд девяти десятых учащейся русской молодежи».
     Ответа на это письмо не последовало, и 24 января 1901 года он отправил телеграмму в Департамент полиции: «Убедительно прошу обещанного участия в просьбе поступления в университет, поданной в октябре. Извиняюсь за беспокойство, прошу ответа». Ответа, однако, опять не последовало, и 12 февраля 1901 года он отправил следующую телеграмму начальнику Департамента полиции: «Убедительно прошу разрешить вернуться в Москву, откуда выехал на короткое время с разрешения жандармского управления, куда не пускает местная полиция, требуя разрешения Департамента. Вспоминая участие, оказанное осенью на приеме, и обещание полного содействия поступлению моему в университет ранее окончания дела, решаюсь беспокоить Ваше Превосходительство покорнейшей просьбой дать движение возбужденному более четырех месяцев запросу обо мне Министерству просвещения. Надеюсь, что тягостная неопределенность и опасения и боязнь утратить университет единственно вследствие медленного производства дела извиняют мое обращение к Вам. Не откажите снисходительно принять это объяснение и распорядиться ответом». В тот же день ему было разрешено вернуться в Москву.
     Константину Александровичу разрешено было окончить Юрьевский университет, и его супруга, Надежда Павловна, продолжавшая находиться в то время под гласным надзором полиции, стала просить власти снять с нее административный надзор, чтобы переехать к мужу.
     «В действительности единственными против меня уликами были два-три письма ко мне, — писала она властям, — из которых можно было только заключить, что муж мой и его знакомые не скрывали от меня своих собственных конспиративных начинаний и иногда просили о таких услугах, исполнение которых само по себе еще нисколько не доказывало бы моего единомыслия с ними. Если бы производство дознания по политическим делам открывало бы больший простор для самозащиты и стремилось бы уяснить себе не одни “улики”, но хоть отчасти и саму личность обвиняемого, мне было бы очень нетрудно показать, как мало вяжется с представлением о каком-нибудь участии в конспиративной деятельности вся моя тогдашняя жизнь в деревне, среди бесчисленных забот о хозяйстве и о детях, вдали от всяких городских “вопросов”, среди простых, богомоливых и трудящихся людей. Тогда и все, в чем я могла бы быть обвинена, оказалось бы низведенным до простой терпимости к... своему мужу и ко всему тому, в чем ему хотелось тогда видеть свою деятельность. Едва ли нужно говорить, как близко граничит подобная терпимость с тем “недонесением”, которое, в применении к мужу, самый строгий закон не вменяет в преступление.
     Но как бы то ни было, приговор по этому делу состоялся, и я отбыла уже почти весь срок наказания совершенно безропотно, так как нисколько не хотела отделять себя от той судьбы, которая ожидала мужа по возвращении из-за границы. Муж мой, однако, в это время успел радикально измениться, а вместе с ним изменилась и его судьба...
     При таком существенном изменении к лучшему судьбы моего мужа мое собственное положение административно ссыльной утрачивает в моих глазах всякий смысл и становится очевидной ненормальностью. Я никогда не разделяла его прежних, страстно односторонних, искусственных и нетерпимых взглядов и, наоборот, узнаю свои верования во многом, что составляет основу его теперешних воззрений и симпатий. Самое письмо его к товарищу министра есть столько же дело моей совести, сколько и его собственной и поэтому должно отразиться не только на его собственном, но также и на моем, вернее, нашем общем положении». В 1902 году Надежда Павловна была «освобождена от гласного надзора полиции».
     Окончив университет, Константин Александрович поселился в Москве, заняв должность присяжного поверенного. После пережитых испытаний и переосмысления прошлой жизни, он стал глубоко церковным человеком. Его дочь в начале Великого поста 1914 года, пересылая фотографию отца брату в Санкт-Петербург, писала: «Посылаю тебе портрет папы, снятый на пятый день его поста. Он до сих пор ничего не ест и не пьет, кроме дистиллированной воды (уже семь дней)... и... страшно похудел...»
     Летом 1917 года, после того как в стране вслед за Февральской революцией началась разруха, Константин Александрович переехал вместе с семьей в Тюмень. После прихода к власти большевиков, некоторые из которых были соратниками его по прошлым заблуждениям, Господь дал ему возможность не только на словах подтвердить истинность своего прихода к вере, но и свидетельствовать о Христе мученической кончиной: он был убит за то, что вошел в состав церковной делегации для переговоров с большевиками об условиях освобождения из заключения великого святителя и христианского исповедника епископа Тобольского и Сибирского Гермогена.


Молитва священномученику Гермогену, епископу Тобольскому и Сибирскому
      О, пастырю добрый, священномучениче Гермогене, ты бо Христа Иисуса всею душею возлюбил еси, и от юности тому усердно послужив, в учительстве добре подвизался еси и епископство достойно восприяв, Церкви Православной послужив, многие скорби претерпел еси веру сохранив и Бога прославив, напоследок же мученическим венцем венчался еси и ныне в Небесных обителех пребываяй паству свою назираеши и духовно окормляеши. Услыши молебный глас чад своих, пред святым твоим образом предстоящих и место погребения твоего чтущих, и заступника и ходатая тя пред Господом ведуще, умоли Господа, да утвердит в стране Российской веру православную, да дарует пастырем и пастве ревность о благочестии и спасении, отроком учащимся наук разумение, всем же друг ко другу любовь и согласие, заблудших да обратит и соединит Церкве Своей святей, ереси, расколы да упразднит, и вся православныя христианы да спасет и помилует и сподобит Небеснаго Царствия, идеже ты радостно по трудех и подвизех ныне почиваеши, прославляя со всеми святыми Бога, в Троице славимаго, Отца, и Сына, и Святаго Духа, в безконечные веки. Аминь.

Тропарь священномученику Гермогену, епископу Тобольскому и Сибирскому
Тропарь, глас 7:
      Во святителех дивен показался еси ревностию по Бозе окрыляем священномучениче Гермогене. И пастве Сибирстей путевождь во страданиях являяся с Державнствующим узы и заключения разделяя и страдальчески путь скончавши на небесех мзду трудов твоих восприял еси молися за народ наш ко Господу.

Кондак, глас 4:
      Подвиг святительский добре свершившаго и течение мученическое мужественно скончавшаго прославляем тя священномучениче Гермогене яко предстателя тя пред Господем за страну Российскую.

Величание
      Величаем тя, священномучениче Гермогене, и чтим честная страдания твоя яже за Христа претерпел еси.

     Прим.
  • 1      В то время делались и попытки обсудить происшедшее с позиции защиты действий обер-прокурора Саблера. В 1912 году профессор церковного права и принципиальный противник в то время патриаршества и сторонник того порядка вещей, который сложился при обер-прокурорах, М.Д. Кузнецов опубликовал обширную статью в журнале «Отдых христианина», где отстаивал правильность решения Синода, совершенно игнорируя критику Синода с точки зрения законности его решения; он стоял на позиции, что поскольку Саблер полезный для Церкви человек, то потому всякая критика его будет вредна: «С назначением нынешнего обер-прокурора Святейшего Синода много православных людей вздохнуло свободно, и было бы крайне печально, если бы В.К. Саблеру пришлось покинуть этот пост, на котором в настоящее время он едва ли заменим. Не кто другой, как обер-прокурор, особенно одушевлен заботами о Церкви и не только не подавляет голос иерархов, но старается придавать силу решению иерархов, которым принадлежала основная роль, например в вопросах о преобразовании академий, семинарий, прихода, закона о лишении духовного сана и т.д.»
         Возвращаясь к вопросам, по которым епископ Гермоген высказал особое мнение, напомним, что владыка всего лишь требовал, чтобы чин диаконисс был восстановлен в полном виде, что возможно было сделать только на Поместном Соборе, и, значит, до этого времени этот термин не должен был употребляться. Называя чин «диаконисс» чисто еретическим учреждением, он имел в виду заимствование его у современных описываемым событиям протестантов, таких, как лютеранский пастор Флиднер, являвшихся, с точки зрения епископа Гермогена, еретиками; это заимствование хорошо описано у таких современных исследователей, как А.В. Постернак //Материалы к житию преподобномученицы великой княгини Елизаветы. Письма, дневники, воспоминания, документы. М.: Изд-во ПСТБИ, 1995. / Постернак А.В. К вопросу о присвоении сестрам обители звания диаконисс. С. 225—233.
         Оспариваемое епископом Гермогеном нововведение заупокойного служения за инославных является достаточно сомнительным для Православной Церкви при не вполне проясненных отношениях к католицизму и протестантизму и при отсутствии литургического общения; те или иные оценки католицизма и протестантизма производились в основном из соображений необходимости высказаться об уже сложившейся практике, возникшей под влиянием политических или иных не церковных обстоятельств. Вопрос об инославных стал решаться «по ходу дела», когда православные уже стали выходить замуж или жениться на католиках или протестантах, внешне в духе человеколюбия, а по существу в духе человекоугодия, чтобы «утешить» религиозно настроенных людей, когда одному из супругов Церковь вынуждена была отказывать «в молитвенном утешении». Ответственность за разрешение этого вопроса возлагалась на Церковь, хотя в действительности ее должен был нести один из супругов, когда делал выбор между своим земным спутником жизни и верой. Под видом утешения православного супруга или супруги практиковалось осужденное апостолами лицеприятие, так как речь в то время шла большей частью о власть имущих или о людях богатых. Это, естественно, не могло не огорчать всякого православного и, в частности, епископа Гермогена.
         Отношение к инославным архиереям и оказание им архиерейских почестей при отсутствии молитвенного общения справедливо возмущало совесть тогдашних людей. То, что главная улица Петербурга была переполнена инославными храмами, — это было делом светской власти, насильственно навязывавшей народу элементы западно-европейской культуры, и в частности религиозные; но насильственно навязанное отнюдь не означало еще, что является правым лишь потому, что оно уже существует. Существовал и обер-прокурор, с которым православным людям приходилось мириться, но мириться как с попущенной Богом по грехам человеческим злой неибежностью. Это положение трудно было изменить, ему приходилось подчиняться, но это не значило, что надо было его хвалить и говорить о нем как о законном, каноническом и благодетельном. Святой Иоанн Предтеча не мог изменить волю царя Ирода и принудить его расстаться с Иродиадой, но он считал своим долгом назвать беззаконие беззаконием — и сделал это. В иных случаях только это и может сделать человек, стремящийся к праведной жизни, чтобы по крайней мере самому не стать участником беззакония.^
  • 2 Священномученик Митрофан (Краснопольский; 1869—06.07.1919, Астрахань), архиепископ. 1907 г. — епископ. С 1916 г. епископ Астраханский. 1918 г. — архиепископ. Арестован 07.06.1919 г. Расстрелян. Память 23 июня/6 июля.^
  • 3 Священномученик Арсений (Александр Иванович Мацеевич; 1697—1772), митрополит Ростовский; управлял Ростовскою епархией с 1742 по 1765 г. Память 28 февраля/13 марта.^
  • 4 Архиепископ Алексий (Дородницын Анемподист Яковлевич; 1859 – 1919). Епископ с 1904 года. С 1912 года епископ Саратовский и Царицынский. В 1914 – 1917 годах архиепископ Владимирский и Суздальский. С 1914 года — архиепископ Владимирский и Суздальский. «Весной 1917 года по постановлению съезда епархиального духовенства уволен от управления Владимирской епархией». В 1917 году он уехал в Киев и был одним из активных участников попытки создания Украинской автокефалии. В 1918 году он был запрещен в священнослужении, скончался в 1919 году в Новороссийске, принеся перед этим покаяние. Кончина и погребение его были столь жалкие, недостойные архиерея, что совершавший его погребение архиепископ Евлогий (Георгиевский) заметил: «Погребение архиепископа Алексия... показало мне всю тщету честолюбия, властолюбия...» // Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. М., 1994.^
  • 5      «Ожесточенное возмущение против всенародно желаемого и ожидаемого преобразования на соборных началах внутреннего строя Православной Церкви Всероссийской
         Всмотритесь! Вон, то в речах, то на страницах газет, — некоторых даже церковных газет и журналов, какую безумную смуту, какое лютое возмущение подняли крамольные элементы и спутавшиеся с ними политиканы против верующего живого сочувствия и ревностной защиты православными русскими людьми твердо и решительно поставленного одним православным епископом святого дела! Против прямой и стойкой защиты неизменности и неприкосновенности всех соборных установлений и основ в строе Православной Церкви Всероссийской! Против неотложной необходимости наискорейшего и всецелого восстановления этого истинного, церковно законного строя, за что сейчас идет большая смута, возмущение, состязание в сфере церковно-религиозного сознания и разума. И как, в самом деле, естественно, что эта духовно разумная борьба и состязание совершаются на соответственной им почве и в соответственной среде: в речах ораторов, на литературных сборищах, на страницах газет и журналов.
         В самом деле. Как смута политическая своим особо выразительным натиском, как известно, началась и происходила на улицах городов и селений, так в особом, типически выразительном натиске начатая врагами Православной Церкви религиозно-церковная смута и борьба с нею должны, очевидно, происходить прежде всего на соответственной им почве: на страницах газет и журналов, а затем во взаимном духовно разумном обмене религиозно-церковных мнений, мыслей и отношений среди лиц и классов общества различных религиозно-церковных убеждений и взглядов. И среди этих бурных волн взбаламученного моря смуты наш священный корабль неизбежно должен составить для себя и якорь, и руль из соборного начала, крепко притом утвержденного во всем строе Православной Церкви, сцепленного живыми и деятельными ее членами крепким как смерть послушанием этому святейшему апостольскому началу. Послушанием всего религиозно-церковного разума, всех понятий и мнений в среде истинных и искренних чад Православной Церкви.
         Да, видится: натиск смуты явно и бурно движется пред нами. И что крайне горько и прискорбно наблюдать, так это то, что среди толпы крамольных противоцерковных смутьянов появляются ныне — быть может, конечно, на короткое время и для каких-либо личных целей — некоторые лица с политически правым направлением. Чиновники, общественные и государственные деятели, некоторые даже епископы. Последние, между прочим, особенно громко и бранчливо восстают против ярко вскрывшейся из недр души народа пред натиском смуты горячей православной ревности по вере, против живого и искреннего религиозно-церковного сознания и чувства.
         Но что же это происходит с ними? Своя ли своих не познаша или же они намеренно стали сторонниками принципа “честью просим разойтись немедленно, не то в нагайки”?
         Нет, здесь, очевидно, происходит нечто более ужасное и тяжелое! Это явное и открытое участие спутавшихся в своих воззрениях политиканов в ожесточенной борьбе и натиске против вполне законного и святого чувства ревности по вере православного русского народа.
         И эта ожесточенная борьба с душою народа имеет все признаки смуты. Так, она сопровождается, между прочим, такими крайне лукавыми или прямо подлыми провокаторскими выкриками по адресу православно верующих ревнителей церковных: “Зачем вы стали в оппозиционную борьбу с существующей церковной властью! Вы опорочиваете существующий строй Православной Церкви, наносите оскорбление представителям власти церковной своим непрошеным вмешательством. Вы хотите показать, что вы больше, чем самый Синод и епископы, заботитесь о сохранении и ограждении достоинства и власти Православной Церкви. Вы этим самым создаете возмущение в народной массе, бунт в самой Церкви” и прочее. Ну точь-в-точь, как выкрикивали в 1905—1906 годах сторонники политической смуты против ревнителей и защитников монархического государственного строя и царского самодержавия! “Вы натравливаете, — говорили они, — одну часть населения против другой, берете на себя полномочия правительственных лиц, силитесь показать себя более преданными монархическому строю России и царскому самодержавию, чем сам царь и его правительство. Этим самым вы опорочиваете правительственную власть, восстаете против нее и возмущаете против нее народные массы” — и прочая...
         Совершенно аналогичные, крамольно-провокаторские приемы допускаются, как мы видим, и в нынешней, пока еще не повсюду разлившейся религиозно-церковной смуте — те же выкрики, клеветливые нападки, инсинуации, измышления различных тайн, гнусных историй, мнимых преступлений и тому подобного.
         Неудивительно поэтому и весьма понятно, почему сыплются сейчас со всех сторон, точно камни, жестокие нападки со стороны заправских ли смутьянов или от церковной лжебратии против ревнителей и защитников Православной Церкви.
         Но поспешим сказать открыто всем провокаторам нынешней церковно-религиозной смуты: кто бы вы ни были, бесчестные клеветники и враги Православной Церкви и верующего народа! — вы скоро понесете жестокую кару, если не перестанете клеветать на искренне благочестивую душу русского народа, если не перестанете всеми способами совершать свой безумный крамольный натиск и возмущение против духа народа, по-детски трепещущего за Божие достояние. Действительно наш, как дитя преданный Церкви народ жаждет сам оградить, спасти и сохранить свое святейшее достояние — Церковь Православную. Конечно, не без участия святителей Церкви, Синода, благочестивых государственных деятелей. И этому драгоценнейшему отклику и участию Божиего дитяти — народа, должно сейчас в высокой степени радоваться и за него благодарить Господа и Божию Матерь. А не противиться, а тем паче — не возмущаться против этого святого движения, где нет и тени какого-либо протеста, так называемой “оппозиции”.
         Ведь подобное движение уже было однажды на наших глазах и сделало уже свое великое патриотическое дело! Так пусть же оно и ныне совершит великое дело церковное. Тогда государственная власть, по-видимому, вовсе не противилась светлому и святому движению царелюбивого народа. Будем свято верить, что подобным же образом и церковная власть, не стесняемая мертвящими тисками противоцерковного бюрократизма, его предрассудков и заблуждений, станет и ныне, ввиду высокой важности момента, как можно ближе к народу. Станет даже во главе своего духовно родного народа-дитяти и с матерински пастырской любовью поддержит его в святых его порывах, утешит в его глубочайшей скорби, нравственных тревогах и терзаниях, мучительных опасениях за драгоценнейшее и безгранично любимое Божие дело — Церковь Святую.
         Пустите же детей поближе к Церкви Христовой, как к Самому Христу, и не препятствуйте им! Пусть ревнуют по вере, борются, защищают Святейшую Мать! Пустите детей церковных и на открытую борьбу. Пусть пишут они в газетах и журналах, пусть выступают со своими чтениями на больших собраниях людских в защиту духовной мощи, силы и свободы Святейшей Матери Церкви. Пусть открыто выступают с обличениями против мертвого и все вокруг себя мертвящего бюрократизма, угашающего дух Церкви Христовой и детей церковных, препятствующего единению духа Церкви Христовой с духом народа в союзе мира. Такое единение будет источником покаянного благоговейного трепета народа пред Богом Промыслителем, привлечет Его благоволение к нашей стране. И исполнится тогда над нами изречение псалмопевца: “Дал еси достояние боящимся Тебе, Господи!”» // Газ. «Свет». 1912. № 70.^
  • 6      «Ваше Императорское Величество,
         Всемилостивейший Государь-Самодержец!

         Опала и кара, постигшие святителя Православной Церкви епископа Гермогена, глубокою скорбью отозвались в сердцах русских людей — верных сынов православия. Преклоняясь безропотно пред самодержавной волей Вашего Императорского Величества, мы, православные жители города Вильны, как верноподданные, не дерзаем даже касаться обстоятельств, кои навлекли на епископа Гермогена монаршую немилость. Но непоколебимая верность ныне опального святителя древним уставам Православной Церкви, его безграничная горячая любовь к Царю и Родине, его деятельность, твердо направленная к развитию и укреплению тех же чувств среди русских людей, — всегда были для нас вне всякого сомнения и служили нам источником живого утешения в многочисленных случаях унижения и оскорбления православной веры польскими фанатиками, коими мы окружены в Виленской губернии и натиск которых против нашей святой веры и русской государственности усиливается с каждым днем. Живя среди этих тяжких испытаний и оберегая по мере наших невеликих по численности сил родное православие от сильного врага — яростного польского фанатизма, мы привыкли в течение последних лет обращать свои взоры на Саратовского епископа, как на истинный светильник веры и пример преданности своему Царю. Понятна поэтому безграничная скорбь, которая омрачила нам дни Святой Пасхи, когда надежды наши на возвращение высокочтимого нами святителя Гермогена на епископскую кафедру не оправдались и когда в великий светлый Праздник христианского всепрощения святитель наш остался в ссылке.
         Из глубины и изо всей силы наших преданных тебе сердец молим тебя, Великий Государь-Самодержец: яви милосердие и возврати милость твою обездоленному русскому епископу Гермогену, для которого величайшим счастием было лишь твое благоволение, а величайшим несчастием — только утрата этого благоволения. Безошибочно знаем и дерзаем утверждать, что в лице епископа Гермогена Русская Церковь и ее Державный Покровитель — Самодержец Всероссийский имеют лучшего своего сына и верноподанного слугу, горячо любящего свою веру, Царя и Родину.
         Припадая к священным стопам твоим, взываем снова: помилуй же, великий и добрый Государь-Батюшка, святителя Гермогена и этим актом милосердия соверши новое светлое деяние в истории твоего царствования.
         Да не зайдет солнце во гневе твоем!
         Вашего Императорского Величества верноподданные русские жители города Вильны»^
  • 7 Михаил (Ермаков Василий Федорович; 1862-1929), митрополит. Епископ (1899). С 1905 г. епископ Гродненский и Брестский. Архиепископ (1912). С 1921 г. митр. Киевский и Галицкий, Патриарший экзарх Украины. По завещательному распоряжению митрополита Петра (Полянского) от 06.12.1925 назначен вторым кандидатом на должность заместителя Патриаршего Местоблюстителя, отклонил это поручение. С 1927 г. член Временного Патриаршего Св. Синода.^
  • 8 Великий князь Николай Николаевич, предоставивший епископу Гермогену транспорт для переезда в Москву.^
  • 9 Министр Императорского двора.^
  • 10 Распутина.^
  • 11      Архиепископ Варнава (Накропин); еще будучи архимандритом и настоятелем Палеостровского монастыря, благодаря природной смекалке, приобрел много знакомств среди купцов. В бытность его настоятелем Палеостровского монастыря случился в тех местах неурожай сена, отчего нечем стало кормить скотину. Архимандрит Варнава собрал в церковь монахов «и предложил им помолиться, дабы Господь не оставил голодающим скот монастырский... на другой день к монастырю привозят несколько возов сена и просят указать, куда таковое сложить, так как их послал неизвестный человек и за все сено заплачено. Конечно, монастырь принял такой дар с благодарностью и в ознаменование этого как чуда, как называл о. Варнава, был отслужен благодарственный молебен... По прошествии небольшого времени о. Варнава уехал в г. Петрозаводск на несколько дней. И в его отсутствие явились люди с просьбой заплатить за купленное сено лично о. Варнавою, которое несколько времени тому назад по его приказанию было отправлено в монастырь и по указанию его было поступлено так, как он говорил... благодаря случайности... чудо это было принято монастырем уже в другой форме...»
         9 мая 1918 года архиепископ Варнава был арестован и, находясь под следствием, сделал ряд заявлений, которые из пропагандистских целей большевики опубликовали в «Еженедельнике ВЧК». Он на следствии, в частности, сказал: «Советскую власть я признаю выше и лучше всякой другой, какая была до сих пор, и готов за нее умереть. А если Собор или Патриарх задумают отлучить меня от Церкви, я не буду обращать на это внимание, потому что я готов порвать со всеми для простого народа и для советской власти»
         «Я жил в Арзамасе и сам был далек от всего, но слыхал не раз, что собирают средства в фонд восстановления России или другой фонд подобного названия... К сожалению, я не знаю, кто именно участвовал в белогвардейской организации или в других организациях, идущих против советской власти, но я берусь узнать, если мне дадут возможность вести деятельность на свободе, и все, что я узнаю, сообщу Чрезвычайной комиссии. И не только я один, но и все, кто не пойдет за Собором, а за Церковь, стоящую за большевистскую власть»
         «Со времени Октябрьского переворота не только никогда не выступал против советской власти, но по крайнему моему разумению считаю власть эту правильной и народной; еще во времена соглашательского правительства Керенского я неоднократно заявлял, что тов. Ленин является вторым Мессией, выведшим народ ко спасению, советскую власть приветствовал... Когда окрестные крестьяне обращались ко мне по вопросу о вступлении в ряды Красной армии — я всегда с открытым сердцем благословлял идущих в ряды армии...»
         После подобного рода заявлений он был освобожден и в 1919 году направил Ленину образок и письмо. Посреднику, который должен был передать письмо он писал: «Посылаю образок в благословение Владимиру Ильичу и прошу вручить ему и поздравить его с днем Ангела... Попроси прощения у Владимира Ильича за мою смелость беспокоить его, но я за это беспокою и буду беспокоить Господа Бога, да умудрит его во всех делах его на пользу родной нашей Руси»
         На самой же иконе он написал: «Рабу Божьему Владимиру Ильичу на день Святого Ангела благословение от грешного архиепископа Варнавы. Июля 15-го 1919 г.»
         Архиепископ Варнава скончался в Москве в 1924 году.^
  • 12 Митрополит Санкт-Петербургский Владимир (Богоявленский).^
  • 13 И.Л. Горемыкину, в то время бывшему председателем Совета министров.^
  • 14 Архиепископа Варнавы (Накропина).^
  • 15 Имеется в виду великий князь Николай Николаевич.^
  • 16 Питирим (Окнов), митрополит Петроградский и Ладожский. 6 марта 1917 года постановлением Святейшего Синода митрополит Питирим был уволен на покой с местом пребывания в Успенском монастыре в городе Пятигорске. При отступлении армии Деникина оказался в Екатеринодаре. Когда началась эвакуация белогвардейцев, он в панике бросился к бывшим в Екатеринодаре архиереям. Он уже не думал ни о служении церковном, ни, вероятно, даже о том, чтобы обратиться за помощью к Богу. «Дрожа от волнения, психически потрясенный, он униженно молил нас о помощи: “Не оставляйте, не бросайте меня...” — вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский). — Как он домогался этого высокого поста! Как старался снискать расположение Распутина... Эта встреча осталась в моей памяти ярким примером тщеты земного величия...» // Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. М., 1994.^
  • 17 Александр Николаевич Волжин, обер-прокурор Святейшего Синода, сменивший на этом посту А.Д. Самарина.^
  • 18 Имеется в виду великая княгиня Елизавета Федоровна.^
  • 19 Макарий Невский (Парвицкий Михаил Андреевич; 1835 – 01.03.1926), митрополит, святитель. С 1883 г. начальник Алтайской Миссии, «апостол Алтая». С 1884 г. епископ Бийский. С 1906 г. архиепископ. С 1912 г. митрополит Московский и Коломенский. С 1917 г. на покое в Николо-Угрешском монастыре. Прославлен Русской Православной Церковью в 2000 году. Память 16 февраля/1 марта.^
  • 20 Николай Павлович, с 30 августа 1916 года обер-прокурор Святейшего Синода, сменивший на этом посту А.Н. Волжина.^
  • 21 Палладий (в миру Павел Иванович Раев), митрополит Санкт-Петербургский с 1892-го по 1898 год.^
  • 22 Анна Вырубова.^
  • 23 Вениамин (Казанский Василий Павлович; 1874 – 13.08.1922). С 1910 г. епископ Гдовский, викарий Санкт-Петербургской епархии. В 1917 архиепископ Петроградский и Ладожский; митрополит. Арестован 29.05.1922 г. по делу об изъятии церковных ценностей. Расстрелян. Прославление в 1992 г. Память 31 июля/13 августа.^
  • 24 Епископ Иринарх (Синеоков-Андреевский; 1871 – 1933). Епископ Березовский, викарий Тобольской епархии (1917). С 1931 года епископ Пермский.^
  • 25 Священномученик Голощапов Сергий Иванович (06.06.1882, д. Баньки Моск. губ., в семье художника – 19.12.1937), протоиерей. Заиконоспасская ДУ, МДС (1904). МДА (1908). С 1908 г. проживает в Сергиевом Посаде, преподаватель в ДС и (с 1914) на курсах в Москве, публикуется в периодической церковной печати. Священник (1920), настоятель Никольской церкви в Покровском в Москве (1920 – 1922). Протоиерей (1921). С 1926 г. настоятель церкви Грузинской иконы Божией Матери (придел Троицкой церкви в Никитниках). Арестован 28.10.1929, заключен в Соловецкий концлагерь. В 1931 – 1934 гг. в ссылке в г. Мезень Архангельской обл. По освобождении проживает в Муроме и Можайске (1934 – 1937). Арестован 07.12.1937. Расстрелян. Память 7/20 декабря.^
  • 26      «С внутренней стороны, — сказал епископ Гермоген, — в понятии соборности мыслится самоограничение, самоотвержение, и из него устраняется всякое плотяное начало. Здесь одно общее начало любви и мира. Здесь каждый член должен быть на своем месте, исполняя свое дело. Совне соборность Церкви — это ее внешнее устроение: это собор епископов. Апостол Павел, сказавши про христиан: “вы — тело Христово, а порознь члены”, говорит дальше: “Все ли апостолы? все ли пророки?.. Все ли говорят языками?.. Иных Бог поставил в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями” (1 Кор. 12,27—29). Собор епископов, по канонам церковным, — Собор благодатного водительства Церкви и должен быть во главе всего, а во главе всякого Собора — первоиерарх, равно как таковой же должен быть и во главе Поместного Собора»^
  • 27 Самуэль фон Пуфендорф (1632—1694) — немецкий юрист, историк и философ, был некоторое время историографом и советником при шведском короле Карле ХI, занимался разработкой вопросов, касающихся взаимоотношений Церкви и государства с протестантской точки зрения. Его книги активно переводились на русский язык и публиковались в России в начале ХVIII столетия под личным наблюдением Императора Петра I.^
  • 28 Речь идет о письме одной благочестивой женщины с просьбой молиться за Императора за подписью «Мария», в котором был указан и адрес ее. Но представители советских властей предпочли выдать его за «письмо от Императрицы Марии» и в таком виде поместили в газете «Тобольский рабочий» в уверенности, что никто не будет проверять. При бегстве большевиков из Тобольска это письмо вместе с другими бумагами, изъятыми у епископа, оказалось брошенным за ненадобностью и было найдено.^
  • 29 Григорий (Яцковский Гавриил; 1866—1932), архиепископ. Епископ (1908). С 1917 г. епископ Екатеринбургский. Архиепископ (1922). Организатор раскола (дек. 1925), названного по его имени «григорианским». Запрещен в священнослужении митрополитом Сергием (Страгородским). Именовал себя «Блаженнейшим митрополитом». Умер вне общения с РПЦ.^
  • 30 Протоиерей Николай Богородицкий, протоиерей Ефрем Долганев, священник Михаил Макаров и К.А. Минятов.^
  • 31 Хохряков П.Д. (1893—1918), уроженец деревни Хохряковской Вятской губернии. Призванный в армию, служил кочегаром на броненосце «Император Александр II» на Балтийском флоте. Участник кровавой расправы с офицерами броненосца в 1917 году. С августа 1917 года — член исполкома Екатеринбургского совета; с марта 1918 — председатель Тобольского совета рабочих депутатов. В июне 1918 года возглавил Особый экспедиционный отряд и речную флотилию и руководил боевыми операциями на реках Иртыш—Тура. Был убит шальной пулей 17 августа 1918 года — на двадцатый день после мученической кончины епископа Гермогена. Похоронен с почестями около пермского театра оперы и балета в братской могиле.^
  • 32 Священномученик Макарий (в миру Михаил Васильевич Гневушев), епископ Орловский; память 22 августа/4 сентября.^
  • 33 Протоиерей Ксенофонт Крючков родился в селе Поим Пензенской губернии в семье раскольников. Со временем он стал читать православные книги о старообрядцах и все более и более размышлять над ними. «“Семя православия, — говорил впоследствии отец Ксенофонт, — во мне начало развиваться быстро, так что на другой год, побывав у владыки Московского Филарета, я решился объявить ему, что его молитвами и прилежным рассмотрением Священного Писания, я вполне убедился в неправоте раскола”... В 1868 году с благословения митрополита Филарета в село Поим отправился вместе с Крючковым отец Павел Прусский и, путем долгих бесед с раскольниками села Поима, убедил многих жителей принять единоверие... В своем слове при посвящении в сан отец Ксенофонт сказал: “Преклоняюсь пред судьбами Божиими и буду неумолчно благовременне и безвременне проповедовать слово Божие: буду возвещать всегда и везде, что кроме основанной Христом Церкви с ее иерархией нигде нет спасения”. И, действительно, в течение тридцатилетнего служения своего отец Ксенофонт ни разу не изменил взятому на себя обету». Протоиерей Ксенофонт Крючков скончался 5 мая 1909 года в селе Поим.^
  • 34 Ныне Архангельской области.^


  • Игумен Дамаскин (Орловский)



    Ковчег с частицей мощей священномученика Гермогена (Долганева) в Свято-Троицком соборе. Саратов.

          P.S.
          Мощи священномученика Гермогена, епископа Тобольского и Сибирского обретены 3 октября 2005 года.
          Как рассказал архиепископ Тобольский и Тюменский Димитрий (Капалин), было известно, что святитель захоронен в северном приделе кафедрального Софийско-Успенского собора Тобольского кремля, однако точное место захоронения было неизвестно. При ремонте собора в 1995 г. было найдено десять захоронений архипастырей, относящихся к XVIII-XIX вв., а также цементный склеп, в котором находился гроб, запаянный в металл. Тут и возникло предположение, что это склеп священномученика (так как цемент — строительный материал ХХ века), однако чтобы удостовериться в этом, пришлось не один год изучать все относящиеся к делу архивные материалы, проводить изыскания и исследования, в которых принимали участие студенты Тобольской духовной семинарии. Окончательной идентификации места захоронения помогла трещина в стене собора, которая, согласно старым описаниям, стала основной приметой искомого места.
         Получив благословение Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на вскрытие захоронения, при большом стечении верующих, в присутствии архиереев мощи были вскрыты. По словам Тобольского архиерея, все детали подтверждали, что найдены останки именно святителя Гермогена, причем тело и облачения хорошо сохранились, но были несколько увлажненными из-за проводимых некогда в соборе работ по осушению крипты. Последним и окончательным доказательством стали зубы почившего: по свидетельству архиепископа Димитрия, «они были как пилка» — известно, что когда архипастыря предавали мученической кончине, он пел «Христос воскресе!», и палачи били его прикладами по лицу, сбив зубы.
         От гроба с телом исходило благоухание. Крестным ходом он был обнесен вокруг двора Тобольского кремля и помещен в Покровский храм, где была отслужена Божественная литургия. Сейчас мощи открыты для поклонения верующих.

    Православный календарь

    Июль 2020
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    29 30 1 2 3 4 5
    6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26
    27 28 29 30 31 1 2

    События календаря

    Нет событий

    Обсуждение на форуме


    Статистика:Каталоги:Рекомендуем:
    Яндекс.Метрика
    Яндекс цитирования HD TRACKER - фильмы DVD, кино, HDTV, Blu-Ray, HD DVD, скачать, torrent, торрент
    Все материалы публикуются исключительно с разрешения правообладателей. ©   | Поддержка сайта - Дизайн студия КДК-Лабс 2005-2011 гг.