Вход

Изображения в галерее

821_79.jpg
17_18.jpg
824_69.jpg

Главная

Священномученик Гермоген (Долганев), епископ Тобольский и Сибирский, и иже с ним ч.2


Образ святителя Гермогена, епископа Тобольского и Сибирского. Конец ХХ в.


     Левые либеральные и революционные газеты постоянно публиковали материалы, чтобы скомпрометировать епископа Гермогена. 6 февраля 1909 года в газете «Саратовский листок» была напечатана статья о том, будто в собрании Православного братства священник Матфей Карманов занимался агитацией с целью препятствовать проведению в жизнь закона об отведении крестьянам земли под хутора. Эта заметка в качестве очередного доноса была препровождена обер-прокурору Святейшего Синода Лукьянову, и тот потребовал от владыки объяснений.
     16 мая того же года епископ Гермоген направил обер-прокурору ответ, разъяснив, что эта заметка является всего лишь очередным доносом1.
     Ознакомившись с объяснением епископа, обер-прокурор принял решение все оставить без последствий и не выступать с публичными опровержениями.
     Пекущийся о спасении душ архипастырь не боялся враждующего против Истины мира и, подобно святителям Василию Великому и Иоанну Златоусту, защищал православие от проповедей безбожия и разврата, которые стали громко тогда раздаваться с театральных подмостков. Саратовское духовенство выразило протест против зрелищ, имеющих безнравственный характер. Преосвященный Гермоген поддержал духовенство и написал: «Вполне согласен со взглядом духовенства на характерное течение (противонравственное и противорелигиозное) нынешнего времени; выражаю полную готовность ходатайствовать перед высшею духовною и светскою властьми о пресечении... зла».
     Епископ Гермоген выступил против постановки в Саратове пьес «Анатэма» и «Анфиса» Леонида Андреева, обратившись с просьбой через предводителя дворянства к Саратовскому губернатору защитить православных, но получил ответ, что «в этих пьесах не видится ничего такого... да и губернатор не имеет права воспрещать пьес, разрешенных цензурой». Владыке стало ясно, что власть отказывается от защиты нравственных основ народной жизни, которые имеют своим источником православие.
     4 ноября 1909 года в саратовском кафедральном соборе епископ произнес слово по поводу постановки пьес «Анатэма» и «Анфиса», закончив его обращением к светской власти в лице губернатора графа Татищева, присутствовавшего за богослужением, с ходатайством о принятии всех возможных мер по прекращению возмутительного богохульства и проповеди разврата на театральных подмостках.
     В тот же день губернатор отправил министру внутренних дел в Санкт-Петербург шифрованную телеграмму, изложив проповедь епископа о пьесах, в которых, по мнению епископа, «допускается оскорбление Бога... Прося снять пьесы с репертуара... [епископ] указал, что поругание Бога вызывает справедливый народный гнев, с которым власть не может не считаться. Докладывая [об] изложенном, добавляю, пьеса “Анатэма” ставится [по] цензурированному экземпляру... Вчера просьба двух членов Православного братского союза воспретить “Анатэму”... оставлена мной без удовлетворения, разъяснено, что пьеса разрешена цензурой и может быть воспрещена лишь в случае извращения», — писал он.
     «Выступая с пастырским словом против пьесы, — писал позже владыка, — я вовсе не имел в виду той или иной литературной ценности ее — а она, по общему признанию, ничтожна — я имел в виду эту пьесу как возмутительный пасквиль против Божественного Провидения и всех дорогих и священных для каждого христианина предметов веры. Ведь уже самый факт оскорбления Божьего Лица и Божьего Промысла, Божьего дела в человечестве должен до глубины души оскорблять и возмущать тех (православных), которые чуть ли не в нескольких шагах от театра славят Того же Господа Бога и все Его чудные дела и спасительное промышление о человечестве!..
     Если взять во внимание, повторяю, фактическое оскорбление и высмеивание святейших предметов христианской веры, то поистине представляется весьма странным — чтобы не сказать больше — великодушно-снисходительное отношение к пасквилю против религии некоторых власть имущих светских лиц. В самом деле, люди, которым вверяется внутреннее и внешнее упорядочение и умиротворение действительных, фактически проявляемых сторон жизни и поведения общества, поступают как теоретики-философы, вернее, как сухие канцеляристы: они не находят в пьесах, подобных “Анатэме”, ничего такого, с чем бы следовало серьезно считаться только потому, быть может, что сами пьесы не талантливы... Если же эти люди не философы, не канцеляристы, так, вероятно, преднамеренные и упорные попустители общественного зла...»
     Образованное общество, которое только по имени еще называлось христианским, восстало на владыку за его защиту христианских истин и нравственности, так что святителю пришлось снова объясняться, и на этот раз со своим начальством2.
     Хотя революционные волнения, связанные с насилием, к тому времени и прекратились, однако агрессивно безбожное настроение общества осталось почти таким же. Во время крестного хода на Волгу 6 января 1910 года, в праздник Богоявления Господня, когда сонм священнослужителей во главе с епископом Гермогеном в окружении множества православных мирян шел по направлению к Волге, саратовская молодежь стояла по сторонам, уперев руки в бока, в шапках и с папиросами, плевала шелухой семечек и смеялась каким-то демоническим смехом над непонятным для нее христианским торжеством.
     В 1910 году в проповеди в Вербное воскресенье владыка сказал слово, объясняя, почему вроде бы и верующие и во всяком случае посещающие храмы люди вдруг становятся агрессивными безбожниками3.
     Описывая 10-летнее служение епископа Гермогена в Саратовской епархии, газета «Братский листок» писала: «Настойчиво требуя от подведомого духовенства ревности в исполнении своих пастырских обязанностей, владыка принимает все зависящие от него меры к поднятию и возвышению авторитета духовенства, к ограждению его от происков и злоупотреблений со стороны власть имущих — духовных и светских лиц, к поощрению его пастырских трудов...
     Со времени вступления Преосвященного владыки Гермогена на Саратовскую кафедру все стало зависеть лично от его архипастырского благоусмотрения вне всяких каких бы то ни было посторонних влияний; потеряла свою силу протекция; прекратились... практиковавшаяся иногда “покупка” лучших и более обеспеченных мест за деньги и другие в подобных случаях злоупотребления, еще так недавно “действовавшие” в епархии. Вне всяких подозрений у духовенства епархии стала канцелярия епископа, во главе которой поставлено лицо с высшим академическим образованием. Только при владыке Гермогене стали возможными случаи, когда безвестные доселе труженики, им замеченные, переводились им самим на лучшие места в уездные города и даже в самый Саратов, о чем они, не имея связей и протекции, не могли ранее и мечтать.
     После духовенства предметом самого бдительного, настойчивого, можно сказать, внимания владыки были и есть храмы, монастыри и школы4. За время святительства владыки Гермогена построено и освящено свыше пятидесяти храмов, из коих в одном Саратове восемь...
     Любим жителями города Саратова Серафимовский храм — на конце города, служит он как бы местом паломничества из центра города к преподобному Серафиму для людей, чтущих с особым благоговением память сего угодника Божия. На добровольные пожертвования нищелюбцев во имя преподобного Серафима содержится открытый владыкою при оном храме и им особо покровительствуемый Алексеевский детский приют, в коем воспитывается ежегодно не менее пятидесяти мальчиков-сирот... При владыке же Гермогене открыто вновь около шестидесяти самостоятельных приходов.
     Обращено владыкою особенное внимание на благоустройство и умножение монастырей в епархии, скитов, пустынек, — этих, по его словам, живоносных источников, к коим с сердечною верою прибегают все скорбящие, озлобленные, отягощенные житейскими невзгодами и нуждами люди... За исключением города Камышина все города Саратовской епархии, благодаря трудам и деятельному участию и поддержке — не только нравственной, но и материальной со стороны Преосвященного владыки Гермогена, имеют или будут иметь свои обители или подворья, каковые уже и теперь доставляют утешение, отраду, духовное успокоение и спасение верующему и благочестивому народу русскому...»
     «Чтобы предоставить монашествующим больше удобств для прохождения принятого ими на себя подвига, Преосвященнейшим Гермогеном в первом же году епархиального управления загородное архиерейское помещение, стоящее близ Преображенского монастыря, обращено в общежительный мужской скит, никогда не входный для лиц женского пола, с неопустительным ежедневным, полным, строго уставным богослужением; причем прежняя церковь значительно расширена, существовавшие помещения капитально отремонтированы и немало возведено вновь; сообразно с открывшимися потребностями новых насельников и для лучшего введения и укрепления в нем строго монашеской жизни были вызваны из известной Глинской пустыни семь иноков...
     Одновременно с открытием и оборудованием сего скита, и даже несколько раньше, в самом архиерейском доме введен иноческий строй жизни, по чину тоже общежития, причем братии, здесь занятой лишь послушаниями церковными, предоставлена полная возможность отдать себя всецело своему первому и главному делу — молитве, что настойчиво требуется владыкою, постоянно присутствующим на богослужениях... Таким образом, Преосвященным Гермогеном за истекшее десятилетие воссозданы два близкие к погибели монастыря и вновь открыто, включая Таловскую женскую обитель, двенадцать прибежищ для ищущих “единого на потребу”...»
     Протоиерей Сергий Четвериков вспоминал впоследствии о служении владыки в Саратове: «Я прибыл в Саратов на жительство осенью 1901 года, т.е. в одном году с его Преосвященством, и в продолжение шести лет имел возможность близко наблюдать его архипастырскую деятельность. С первой же встречи моей с владыкою его образ не мог не запечатлеться в моей душе, и проведенные мною под его архипастырским водительством шесть лет оставили во мне многие, разнообразные, светлые воспоминания...
     С первых же дней моего пребывания в Саратове я узнал владыку Гермогена как народного молитвенника и народного наставника. Потом я еще узнал его как щедрого благотворителя, и с такими чертами своего духовного облика он и остался навсегда в моей памяти. Что меня еще особенно поражало и привлекало в Преосвященном — это его совершенно юношеская отзывчивость на всякое доброе начинание и полное пренебрежение к своему собственному удобству и покою. Ведь он был владыка — естественно, казалось бы, ему иметь у себя определенные часы для приема посетителей, а в остальное время или заниматься бумажными делами, или литературной работой и т.д., словом, отдавать свой досуг себе, своим интересам.
     Ничего подобного. Себе он не принадлежал. В любое время дня к нему являлись гимназисты, гимназистки, и он выходил к ним и беседовал подолгу. Он мог поехать... в гости к какому-нибудь благочестивому мещанину. Когда я, будучи еще едва знаком с ним, заболел, он приехал и ко мне навестить меня, хотя я жил где-то совсем на задворках... Исполненный глубокой, пламенной веры — он является не кабинетным администратором, не далеким от жизни ученым, а живым практическим деятелем, чутко и горячо отзывающимся на духовные нужды своей паствы, не находящим себе ни минуты покоя, жаждущим быть на народе, молиться с ним, утешать его, наставлять его, нести на себе его немощи и болезни. Это архипастырь по преимуществу народный, и народ саратовский полюбил и оценил его...»
     Владыка всегда деятельно откликался на беду людей. 30 августа 1910 года в Царицыне в третьем часу ночи на одной из окраин города, где были преимущественно деревянные постройки, вспыхнул пожар, и к пяти часам утра выгорело дотла около двух тысяч домов, так что почти десять тысяч человек остались без крова, имущества и средств к существованию. Епископ Гермоген немедленно стал оказывать помощь, организовав сбор средств по всем приходам епархии — деньгами, вещами и продуктами.
     Посещая храмы епархии, святитель служил с таким благоговением и молитвенным настроем, что крестьяне одного из сел говорили своему священнику: «Деды и прадеды не видали такого. Нам не забыть этого светлого торжества, но из рода в род, от отцов к детям, от детей ко внукам перейдут наши рассказы о приезде владыки Гермогена к нам в село».
     В приходах епископ особое внимание уделял церковно-приходским школам, ставшим тогда едва ли не единственным местом просвещения народа. Иногда это бывали села, как село Борки в Сердобском уезде, по которому в 1905—1906 годах огненным колесом прокатился бессмысленный бунт, когда беспощадно разграблялись и сжигались дома, а жители изгонялись. 30 сентября 1910 года владыка посетил храм Покрова Божией Матери в этом селе и сказал слово собравшемуся в храме народу5. С глубоким вниманием люди слушали епископа, и невольно на их глаза наворачивались слезы покаяния и сожаления о греховно прожитой жизни.
     Один из современников писал о деятельности владыки в Саратове: «Ведение пастырских бесед с благословения... Преосвященнейшего Гермогена, епископа Саратовского и Царицынского, в Саратове началось в зале музыкального училища. Опыт первых бесед, в которых владыка... сам принимал деятельное участие, показал, сколь благотворны и своевременны эти беседы ввиду совершенно иного направления в светском обществе, которое устраивает свои кружки для обмена мнениями, преимущественно отрицательного характера... Громко и смело раздалась евангельская проповедь... пред массой слушателей... Следуя примеру высокого инициатора столь великого дела и вдохновителя к тому пастырей Церкви, последние стали по мере сил своих, споспешествующей им Божественной благодати проповедовать измученному мраком заблуждений народу правду Евангельскую...»
     «Одну из главных принадлежностей христианского богослужения, одно из лучших украшений его составляет церковное пение. Особенно сильное и глубокое, трогательное впечатление производит оно при массовом всенародном исполнении. Всенародное церковное пение есть обычай первых веков христианства. В первенствующей Церкви все находившиеся в церковном собрании принимали участие в пении. Так было во времена апостольские (1 Кор. 14,26; Еф. 5,19)...
     Заботою... нашего архипастыря... епископа Гермогена общее пение заведено уже и у нас во многих церквях...
     Архиепископ Никанор... о всенародном церковном пении писал: “Сами поющие здесь же и плачут, стыдятся, а не могут удержать слез”. Чтобы убедиться в истинности этих слов, достаточно побывать за умилительными богослужениями нашего владыки, когда все молящиеся принимают участие в пении. Заметно, с какою бодростью духа и с каким религиозным воодушевлением они участвуют в общем пении и, несмотря на продолжительность истовых архиерейских богослужений, не чувствуют ни усталости, ни скуки...»
     Придавая огромное значение церковному пению, архипастырь организовал двухгодичную архиерейскую церковно-певческую школу, по окончании которой выдавалось свидетельство на звание регента. Открывая занятия 1 сентября 1908 года, святитель, по свидетельству современников, сказал: «Не забывайте, что церковное пение — это самая лучшая и любимая область нашего простого, верующего народа; хорошо поставленное пение — в духе строгой церковности и заветной старины есть и прекрасное украшение Церкви Божией. Нам дорог дух строгой церковности, и пение, в котором преобладает только техническое усовершенствование и отсутствует совершенно дух церковный, молитвенная настроенность, благоговейное произношение самих слов молитвы, — нам не нужно: подобное пение прилично только на театральных сценах и такие певцы неуместны в церкви... Цель Церкви иная: она во всем — в богослужении, чтении и пении; должно соблюдать строгий порядок, благоговейную тишину, проникновение в высоту небес своим умилением и совершенным отторжением мысли и ума от всего земного, тленного. Вот таким духом и проникнитесь! — к этому призываю руководителя и наставников школы».
     Посещая монастыри и приходы епархии, владыка не раз обращал внимание «на то ненормальное положение, какое занимает священник по отношению к таким сторонам церковно-служебной жизни, как правильная постановка церковного хора; теперь это дело — церковного пения — ведает и исполняет каждый молодец на свой образец. Регент только и старается блеснуть или какой-нибудь новинкой, или какой-нибудь оригинальной музыкой, не считаясь с требованиями старого церковного исполнения и выбора пьес».
     Большое значение епископ Гермоген придавал молению перед святынями, для чего из Казанской епархии привозились в Саратовскую всероссийские святыни, такие, как список с чудотворной Казанской иконы Божией Матери и икона Седмиезерская, с которой владыка и верующие совершали крестные ходы в течение десяти месяцев 1910—1911 годов. В июне 1911 года епископ Гермоген вместе с паломниками провожал Седмиезерскую икону Божией Матери на пароходе по Волге от Саратова до Казани и далее до места ее пребывания — Седмиезерской пустыни. После остановки парохода в городе Вольске, крестный ход направился в собор.
     Совершив литургию в Вольске, наполовину зараженном расколом и сектантством, епископ Гермоген обратился к молящимся с проповедью6.
     Будучи во время паломничества с чудотворной иконой в Царицыне, епископ Гермоген после вечерни пригласил духовенство в архиерейские покои на беседу. Было уже за полночь, но владыка, как когда-то апостол Павел, все не хотел расстаться со своими сотрудниками-пастырями, обсуждая насущные проблемы их совместной деятельности7.
     Желая придать епархиальному управлению деловой и практический характер, епископ Гермоген постановил, чтобы в епархиальных съездах участвовало выборное, более опытное духовенство, а вопросы, которые должны были обсуждаться на съезде, предварительно разбирались и готовились в особо учрежденном для этой цели подготовительном комитете.
     8 октября 1910 года епископ Гермоген собрал в Саратове епархиальный съезд.
     Владыка предложил съезду обсудить вопрос о переименовании церковно-приходских школ в миссионерские, соответственно расширив их учебную программу. Каждый православный христианин, по мнению владыки, должен, по слову Апостола, дать всякому вопрошающему — неверующему, раскольнику или сектанту — ответ о своем уповании [1 Пет. 3,15]. Владыка отметил, что на «конфессиональные школы иных христианских исповеданий никто не посягает; даже и Дума их поддерживает. И только одна церковно-приходская школа не дает никому из врагов Православной Церкви покоя. Все чаще и настойчивее раздаются голоса о передаче церковно-приходских школ в ведение Министерства народного просвещения. Нужно дать защитникам церковных школ новый особый мотив для их защиты».
     На съезде владыка рассказал о церковно-приходской школе в городе Хвалынске, которая городским самоуправлением никуда не вписана и соответственно лишена финансовой поддержки. В городе была открыта женская гимназия, содержащаяся на средства города. Между тем многие родители отдают своих дочерей в церковно-приходскую школу вместо гимназии, чем светское начальство весьма недовольно. Владыка предложил съезду поддержать его ходатайство перед Святейшим Синодом о преобразовании этой церковно-приходской школы в миссионерскую с тем, чтобы она содержалась из казны.
     Владыка выразил пожелание, чтобы и женщины в России стали миссионерами.
     Епископу Гермогену не раз приходилось отстаивать интересы православных крестьян вверенной ему епархии перед местными властями и земством, интересы которых все дальше расходились с интересами народа, причем власти шли для достижения своих целей на нарушение закона. Владыка писал об одном из таких случаев: «Общество крестьян села Широкого Саратовского уезда... приговором... пожелало открыть школу церковно-приходскую... По словам... приговора, “Широкинское общество убедилось, что успехи по обучению детей в земско-общественной школе крайне неудовлетворительны, религиозно-нравственное воспитание их стоит на низкой степени, а Саратовская уездная земская управа не только не удовлетворяет требований и желаний по отношению к школе общества, но в школьном деле всячески ему — Обществу — противодействует”. Вот почему Широкинское общество и приняло... постановление: “существующую земскую школу закрыть и просить Преосвященнейшего Гермогена, епископа Саратовского и Царицынского, принять эту школу в духовное ведомство и обратить ее в церковно-приходскую двухклассную”.
     Широкинское общество убедилось в крайне неудовлетворительных успехах и в низкой степени религиозно-нравственного воспитания своих детей из таковых фактов: учительница содержимой земством школы разъезжала по митингам, делом своим по обучению детей не занималась, сама в храм Божий не ходила и детей в него не водила. Саратовская же уездная земская управа не только на это не обращала внимания, но, несмотря на неоднократные жалобы крестьян сей управе, в школьном деле даже всячески противодействовала Широкинскому обществу. После митингов начались в селе Широком пожары: сгорел двор священника, сгорели хутора около села Широкого. Между жителями села начались раздоры из-за земской школы, и, чтобы не дойти до крайних пределов, Широкинское общество обратилось к духовной власти с... общественным приговором об открытии в их общественном школьном здании вместо земской школы церковно-приходской. Осведомившись от самих крестьян-уполномоченных о ненормальном течении жизни в селе Широком... я счел за нужное... удовлетворить их желание и просьбу: открыть в их общественном здании вместо земской школы школу церковно-приходскую, заменив прежних учащих в ней новыми. Население села Широкого умиротворилось, прекратились раздоры и междоусобия крестьян из-за школы...»
     Саратовская уездная земская управа оспорила постановления съездов крестьян, и, хотя они впоследствии были подтверждены крестьянскими съездами дважды — в 1906-м и в 1907 году, Саратовское губернское присутствие в 1910 году отменило решение крестьян и постановило отобрать школу у духовного ведомства и снова превратить ее в земскую, и епископ Гермоген в феврале 1911 года вынужден был обратиться для решения этого вопроса к Императору, прося его «исполнить желание общества села Широкого Саратовского уезда, выраженное им в двух приговорах... о передаче школьного здания духовному ведомству для существования в нем церковно-приходской школы, тем более что решением Саратовского уездного съезда приговор сей два раза утверждался, и только Саратовское губернское присутствие, не соглашаясь с решением уездного съезда, представило его в Правительствующий Сенат для отмены».
     Участвуя во Всероссийских миссионерских съездах, владыка настоятельно проводил мысль о необходимости принятия мер для нравственного очищения общества. Выступая в июне 1910 года на съезде в Казани, он сказал: «Из речей всех ораторов-миссионеров... ясно, что всеми глубоко и с болью в сердце сознается крайне неотложная и болезненно уже назревшая потребность заглянуть в самую глубину, в самую корневую основу тех условий и обстоятельств, которые задерживают или совершенно парализуют успех внешней противоязыческой миссии; всеми ясно и глубоко сознается неотложная необходимость посредством благотворной церковной дисциплины, как бы некоторыми дезинфицирующими врачебными средствами, очистить атмосферу религиозной мысли и людских нравов на всех без исключения пунктах, где проявляет свою деятельность наша миссия... Если миссионер будет сознавать, что не только он, но и все его собратья одинаково одушевлены чувствами и сознанием серьезности и строгости религиозно-церковной дисциплины, он будет дышать этим сознанием единства и силы... тогда как теперь миссионер, выступающий от имени христианского общества, не может указать слушающим его язычникам на своих собратьев по вере.
     Известную часть нашего образованного общества можно вполне уподобить языческому обществу древних времен по той злостно-напряженной ненависти к христианству и его духу, которая обнаруживается в возмутительных формах кощунства, издевательства и высмеивания Христова учения и благоговейно чтимых христианами священных лиц и предметов. Отношение некоторой части нашего общества к учению веры, постам, посещению храма, святым Таинствам — что это, как не проявление язычества в жизни? И с уверенностью надо сказать, что такое отношение к вере и правилам жизни имеет самую тесную, непосредственную и живую связь с языческой литературой нашего времени, ею окормляется. Посему языческая литература наших дней, а равно и лица, имеющие деятельное соприкосновение с нею, распространяющие этот злостный дух времени вокруг себя, должны быть подвергнуты церковной дисциплине... Таково было отношение к этому делу святых апостолов и святых отцов и учителей Церкви...»
     На миссионерском съезде в Казани епископ Гермоген возглавлял отдел по борьбе с язычеством. Здесь впервые владыка предстал перед широкой аудиторией съехавшихся со всей России пастырей и мирян. Многие знали его ранее только по революционного толка газетным статьям. Корреспондент газеты «Колокол», передавая впечатление, какое произвел епископ Гермоген на присутствующих на съезде, писал: «Оказывается, не знавшие раньше лично Преосвященного Гермогена представляли его прежде всего человеком “атлетического вида”, свирепым, замкнутым, мрачным фанатиком, одно лишь небо взирающим и все земное безжалостно попирающим... А на самом деле оказалось, что “подлинный” епископ Гермоген совсем не так страшен. Он ниже среднего роста, вечно усталый от трудов и истомленный телом, но бодрый духом, полный внутреннего постоянного горения, забот и тревог, прежде всего о Церкви Божией, а потом уже о дорогой Родине.
     Сильно подернутая сединой небольшая борода и длинные, прямо спускающиеся на плечи волосы — свидетельствуют о преполовении века земного странствия владыки... а серьезно развивающийся недуг (болезнь сердца) показывает, что прожито более, чем осталось жить в этой юдоли зла и скорбей. В тихих ласковых глазах, постоянной улыбке на устах светится чарующая кротость и бесконечная благость, сострадающая всему, кажется, миру; добавьте к этому звонкий, глубоко в душу западающий, юношеской свежести голос, деликатность в обхождении и всегдашнюю доступность его всем и во всякое время, широкую образованность... прибавьте к этому постоянную благоговейную и религиозную возвышенную настроенность не только в алтаре, но на всяком другом месте и во времени, которою владыка обвевает всякое свое дело и слово и создает особую атмосферу вокруг, искренность и смелость суждений, выдающийся ораторский дар, твердость и определенность религиозного и политического credo — и вы поймете то обаяние, которое всякий испытывает не только после близкого знакомства, но и краткой беседы от Саратовского архипастыря.
     Владыку Гермогена привыкли считать прежде всего политическим деятелем, а на самом деле он терпеть не может политики, и если учредил в Саратове Братский союз, то исключительно в целях включения народной политической волны в русло церковно-нравственной жизни».
     Епископ Гермоген приготовил и прочел в Святейшем Синоде доклад, где приводил обоснования необходимости отлучения некоторых русских писателей от Церкви. По инициативе автора доклад был отпечатан и роздан членам Государственного Совета и многим влиятельным лицам. Государственные чиновники остались к нравственной стороне поднятых вопросов равнодушны, в большинстве своем малодушно боясь задевать общественных кумиров.
     21 января 1910 года иеромонах Вениамин (Федченков) отправил епископу Гермогену письмо, касающееся Григория Распутина8.
     5 апреля того же года о том же писал владыке его брат, священник Ефрем. «На меня возложено весьма серьезное поручение — передать Вам, Владыка, от лица петербургских Ваших почитателей следующее, — писал он. — Известный Вам братец Григорий Евфимович находится под подозрением в принадлежности к сектантству... Преосвященный Феофан (Быстров), ректор академии, писал письмо Государю, предупреждая его, что Григорий Евфим. подозревается в сектантстве. Преосв. Антоний Тверской (бывш. Тобольский, где находится Верхотурье — родина Григория Евфим.) доносит Св. Синоду о результатах произведенного им дознания относительно деятельности Григория Евфимовича в Тобольской епархии. Из этого донесения явствует, что упомянутый братец принадлежит к секте — хлыстовству...»
     Летом 1910 года епископ Гермоген был в Петербурге; о цели его приезда либеральные газеты писали, что он приехал будто бы хлопотать за Распутина, в связи со слухами о его хлыстовстве. Корреспондент газеты «Новое время», посетивший епископа Гермогена в Александро-Невской Лавре, спросил его, так ли это; владыка это отверг и рассказал о цели приезда:
     «У меня накопилась масса весьма важных епархиальных дел, ради которых я и приехал, чтобы лично доложить их Святейшему Синоду и тем ускорить разрешение. Прежде всего, я прошу разрешения приступить у себя, в Саратове, к постройке грандиозного кафедрального собора...
     Далее, я ходатайствую пред Святейшим Синодом об отпуске средств на ремонт саратовского архиерейского дома, который, не видя уже свыше семидесяти лет никаких исправлений, пришел в полную ветхость.
     Затем, я просил о назначении на освободившуюся должность ректора Саратовской семинарии лично мне известного архимандрита Евфимия, состоящего ныне ректором Ардонской семинарии, но эта просьба моя не была уважена, так как отец Евфимий прослужил в Ардоне всего один год и потому перемещение его было признано рановременным.
     Далее, я возбуждаю вопрос о назначении в Саратов второго викария, ввиду обширности епархии и сильно развившегося сектантства. Кстати, я привез доклад и о деятельности наших саратовских сектантов, в котором обращаю внимание Святейшего Синода на то печальное положение, в какое ставят они мою православную паству. Дело в том, что когда в миссионерском доме идут противосектантские собрания, мы свободно допускаем представителей сект и разрешаем им высказывать свои мнения. Когда же наши миссионеры заходят на их собрание и начинают возражать на кощунственные речи по адресу православия, то сектанты требуют полицию и составляют протоколы о том, что мы якобы нарушаем их молитвенные собрания...
     Таким образом, вы видите, что у меня слишком достаточно дел и помимо хлопот о старце Григории.
     Что же касается моих личных взглядов на этого старца, то могу сказать следующее. Года три назад он приезжал в Саратов и представлялся мне. Тогда он произвел на меня впечатление человека высокой религиозной настроенности; после, однако, я получил сведения о его зазорном поведении от таких лиц, которым не имею основания не верить. Осуждать его за это я, конечно, не стану, ибо история Церкви показывает, что были люди, которые достигали даже очень высоких духовных даров и потом падали нравственно, но и хлопотать за такого человека, прежде его исправления, было бы странно»
     Наблюдая за событиями государственной, церковной и народной жизни, владыка пришел к выводу о почти полной безнадежности сложившегося положения. Страна жила так, как будто она уже была оккупирована. Острее всего он переживал за положение Православной Церкви — спасительного корабля, плавание которого в водах российской государственности становилось все более опасным. Раздумывая над происходящим, святитель опубликовал в газете «Братский листок» специальную статью под названием «Тяжкое и нестерпимое бедствие, переживаемое ныне Россией»9.
     После перевода в 1906 году с поста Саратовского губернатора П.А. Столыпина, епископ Гермоген столкнулся со сложностями во взаимопонимании с его преемниками, в значительной степени сочувствовавшими либералам и революционерам, для которых епископ Гермоген, активно защищавший паству и интересы Церкви, стал к этому времени открытым врагом.
     6 декабря 1910 года епископ Гермоген направил Саратовскому губернатору графу Татищеву письмо с просьбой допустить к служению в тюремной церкви назначенного им священника. Губернатор не допустил священника, ответив, что в исправительные учреждения священники назначаются светской властью, и поскольку священник «на означенную должность губернатором не назначался, то и к отправлению ее губернатором допущен быть не может».
     Епископ смирился с этим, но попросил губернатора назначить священником в тюремный храм кого-либо из пастырей города Саратова; священник был назначен, но с выбором кандидата уже не согласился епископ, и таким образом между церковной и светской властью возник конфликт.
     Объясняя существо дела, епископ Гермоген вынужден был 20 января 1911 года написать Столыпину подробное письмо10.
     Бестактное поведение исполняющего обязанности Саратовского губернатора по отношению к правящему архиерею было поставлено ему Столыпиным на вид11.
     Но все это мало повлияло на взаимоотношения светской и духовной власти; интерпретация закона всегда зависит от убеждений и позиции наблюдающего за исполнением закона, и занимающий ответственную должность неверующий человек неизбежно будет толковать закон в пользу неверующих.
     Революционные беспорядки и анархия коснулись не только заводов и фабрик, выявив недееспособность государственного аппарата, но и духовных учебных заведений. Не избежала их и Саратовская Духовная семинария, где, так же как и во всем обществе, царил антихристианский дух стадности и товарищества без дружества; у большинства учеников было потеряно представление о духовном и даже нравственном содержании образования, о том, на какое поприще они должны были из учебного заведения выйти, чему и Кому служить. Сословное общество и обучение, дававшее преимущество происхождению, а не таланту, стало претерпевать крах: дети псаломщиков, диаконов и священников недостаточно в своих семьях были религиозно воспитаны и научены благочестию, и первое же испытание их современным мятежным духом денницы оказалось для них сокрушительным. После потворствовавшего низким страстям учащихся инспектора семинарии, на эту должность был назначен близкий епископу Гермогену и строго державшийся православного духа преподаватель Алексей Иванович Целебровский12.
     Преподавателями, администрацией семинарии и епископом Гермогеном были предприняты значительные усилия для восстановления порядка. Главным образом руководство семинарии стремилось добиться того, чтобы каждый ученик вне влияния своих товарищей высказал свою собственную позицию — желает ли он учиться или нет.
     Среди учащихся были такие, кто предпочел образование и выразил свое несогласие с устроителями беспорядков; были те, кто не имел своей точки зрения и предпочел сделать свой выбор на основании постановления своих товарищей; были и те, кто прямо заявил, что не желает учиться. В результате тридцать шесть человек зачинщиков были отчислены из семинарии, семьдесят два — отчислены с правом поступления в семинарию на следующий год после сдачи соответствующих экзаменов, а двести пятьдесят три воспитанника допущены к продолжению учебных занятий. Впоследствии после просьб некоторых учеников к епископу Гермогену, владыка ходатайствовал перед Святейшим Синодом о смягчении дисциплинарных мер относительно некоторых семинаристов, и его ходатайство было удовлетворено.
     В 1910 году, вопреки пожеланиям епископа Гермогена, Святейший Синод назначил ректором Саратовской Духовной семинарии архимандрита Василия (Бирюкова); он не вникал ни в учебный, ни в воспитательный процессы, и, когда семинаристы стали выдвигать беззаконные требования, например исправить полученные ими вполне справедливо, неудовлетворительные оценки, стал на сторону учеников против инспектора. Однако преподаватели не согласились с этим, и семинаристы устроили забастовку, перестав отвечать во время уроков на вопросы. В стенах семинарии при архимандрите Василии снова стали распространяться пороки пьянства и курения; один из семинаристов за разврат и пьянство был отчислен. Семинаристы завели нелегальную библиотеку и печатали на гектографе журнал, наполняя его кощунственными статьями и продавая по 10 копеек. В одном из номеров журнала содержались написанные отчисленным семинаристом статьи «с кощунственными выходками против таких святынь, как Казанская икона Божией Матери, и таких лиц, как почивший всероссийский молитвенник и пастырь отец Иоанн Кронштадтский и... Преосвященный епископ Гермоген». Лишь небольшая группа семинаристов восстала против творящихся в семинарии безобразий и выразила ясное желание учиться и трудиться впоследствии на том поприще, к которому их готовила семинария.
     1 февраля 1911 года один из семинаристов купил финский нож и передал его отчисленному за беспорядки семинаристу.
     Инспектор семинарии предчувствовал кончину и, едва ли не в день смерти беседуя с женой, обсуждал с ней, «следует ли допускать семинаристов к участию в панихидах над ним, когда его убьют». 12 марта 1911 года после всенощной, на которой совершалось поклонение Животворящему Кресту Господню, Алексей Иванович стоял у храма, пропуская выходивших из храма богомольцев, когда к нему подошел отчисленный из семинарии изрядно выпивший юноша и нанес ему смертельный удар ножом в живот, а когда инспектор выпрямился и сделал несколько шагов, ударил его ножом в спину. Убийца был арестован, вместе с ним были арестованы его единомышленники из семинаристов. После того как они были заключены в полицейский участок, ректор семинарии, архимандрит Василий, распорядился посылать им из семинарской кухни обед, что вызвало у многих возмущение и недоумение. Убийца впоследствии был приговорен к восьми годам каторжных работ, а ректор уволен от службы в воспитательных учреждениях.
     На сороковой день после убийства инспектора, 20 апреля 1911 года, епископ Гермоген служил в кафедральном соборе заупокойную Божественную литургию, по окончании которой, обращаясь к молящемуся народу, наставникам семинарии и учащимся, присутствовавшим здесь в полном составе, сказал слово о трагической кончине инспектора13; оно произвело огромное впечатление на собравшихся, и горько плакал отец-священник, сын которого оказался в тюрьме по делу об убийстве. В тот же день владыка посетил осиротевшую семью покойного и разделил с ней поминальную трапезу.
     На престольный праздник семинарии, в день памяти святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова, 26 сентября 1911 года после литургии в семинарском храме владыка снова вернулся к теме свершившегося злодеяния. «С ужасом и негодованием говорим, что наши семинарии, — сказал он, — наполовину сгнили, негодны стали для тех целей, ради которых они учреждены. Народ нуждается в образованных священниках; с народа берутся деньги на содержание семинарии, а идут в священники два-три человека в год из окончивших курс семинарии.
     Теперь, когда семинарист принимает священство, это — уже роскошь, особая радость. Дай Бог обновиться семинарии! Егоже любит Господь, наказует [Притч. 3,12]. Мы уже наказаны. Нужно своим добрым поведением снять позор с семинарии. Дай Бог, чтобы из среды вас побольше вышло священников и этим искуплен был грех тех, кто от вас вышел, но не был по духу вашим; этим утешится дух и приснопамятного мученика семинарии Алексея Ивановича».
     30 мая 1911 года, в день Святого Духа, в зале музыкального училища состоялось торжественное открытие Православного церковного собрания, задуманного как постоянно действующее православное просветительское общество. Первое заседание было посвящено вопросу: насколько, независимо от времени, остаются важными догматы Православной Церкви. Обстоятельный доклад на эту тему прочитал протоиерей Сергий Ильменский14. После него сказал слово епископ Гермоген, речь которого длилась около часа и была впоследствии по памяти записана слушателями15. Церковное собрание закончилось пением молитв, и его участники разошлись в начале двенадцатого часа ночи, благодарные и облагодатствованные словом просвещения и общей усердной и искренней молитвой.
     Как всякое кризисное время, начало ХХ столетия в России было близко по своему содержанию к эпохе апокалипсической, и казалось, что ничто не могло уже ее удержать от стремительного движения к разрушению и гибели. Всякое мужественное выступление тогда становится подобно внесенному во тьму свету, освещающему в нравственном отношении самые темные закоулки общества, в котором повсеместно царила атмосфера цинизма, когда считалось само собой разумеющимся ставить интересы личные выше национально-государственных, которые некоторыми уже вовсе переставали осознаваться — есть ли они вообще и каковы они.
     Начался второй акт, по выражению епископа Серафима (Чичагова), «русской синодальной трагедии». В заседаниях зимней сессии Святейшего Синода 1911— 1912 года должны были участвовать митрополиты Санкт-Петербургский Антоний, Московский Владимир, Киевский Флавиан, архиепископы Финляндский Сергий и Волынский Антоний и епископы Кишиневский Серафим, Саратовский Гермоген, Полтавский Назарий, Вологодский Никон и Холмский Евлогий. 23 октября 1911 года епископ Гермоген отслужил Божественную литургию в Спасо-Преображенском монастыре, а затем — заупокойную литию на могиле отца и долго и горячо здесь молился. В тот же день, в семь часов вечера поезд отправлялся из Саратова. «Проводить владыку на вокзал собралось все городское духовенство, представители духовно-учебных заведений и масса народа... Весь дебаркадер вокзала был до чрезвычайной тесноты усеян народом, собравшимся проводить любимого архипастыря. Владыка всем преподал... благословение, благодарил за оказанное ему внимание и провожаемый молитвенными благопожеланиями, под общее пение “ис полла эти деспота” отбыл в Санкт-Петербург».
     Саратовская газета «Братский листок» писала о планах владыки: «Преосвященнейший Гермоген готовится выступить в Святейшем Синоде с целым рядом докладов по самым живым и насущным для Церкви и православных русских людей вопросам. Будем утешать себя надеждой, что Господь пошлет... владыке радость успеха, что его труды на благо Церкви и неразрывно связанного с ним блага русского народа принесут обильный и богатый плод».
     7 ноября 1911 года митрополит Московский Владимир представил в Святейший Синод ходатайство «о присвоении сестрам Марфо-Мариинской обители милосердия в городе Москве именование “диаконисс”».
     Устав Марфо-Мариинской обители был уже утвержден, но вызвал горячее обсуждение вопрос, можно ли именоваться сестрам диакониссами, то есть именоваться по чину, существовавшему в IV—VII веках, без восстановления самого этого чина. Восемь архиереев, присутствовавших на заседании Святейшего Синода, выступили за наименование старших сестер Марфо-Мариинской обители диакониссами, с тем чтобы вопрос о восстановлении «в Российской Церкви диаконисского служения в полном его древнем объеме... признать подлежащим разрешению на предстоящем Поместном Соборе Российской Церкви».
     Епископ Гермоген, ревнуя о чистоте православия, выступил с особым мнением, справедливо упрекая устроительницу Марфо-Мариинской обители великую княгиню Елизавету Федоровну16 в подражании протестантизму17.
     На том же заседании Святейшего Синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) выступил с особым мнением, согласным с мнением епископа Гермогена. Он писал: «Пока не восстановлен чин диаконисс в древнем его значении, сестрам Марфо-Мариинской обители не может быть усвоено наименование диаконисс, в чине коих они не состоят».
     15 декабря 1911 года епископ Гермоген послал телеграмму Государю как верховному защитнику и охранителю устоев православного государства. Он писал: «В настоящее время в Святейшем Синоде поспешно усиливаются проводить некоторые учреждения и определения прямо противоканонического характера... Святейший Синод учреждает в городе Москве чисто еретическую корпорацию диаконисс, подавая основательнице сей обители великой княгине Елизавете Федоровне “камень вместо хлеба, фальшивое, подложное учреждение вместо истинного”... В Святейшем Синоде голосовали введение в Православной Церкви грубо противоканонического чина заупокойного моления Православной Церкви о еретиках инославных... чем оказывается открытое попустительство и самовольное бесчинное снисхождение к противникам Православной Церкви».
     1 января 1912 года Император, рассмотрев предложение Синода, написал: «Всецело разделяю особое мнение митрополита Петербургского Антония». На заседании Святейшего Синода 10 января 1912 года Синод постановил сообщить резолюцию Императора митрополиту Владимиру к исполнению, и таким образом наименование «диакониссы» принято не было.
     К 1911 году окончательно утвердилось влияние Распутина на императорскую чету. К этому же времени рассеялось заблуждение самого епископа Гермогена, как и многих других, касающееся личности Распутина: все суждения о Распутине, как о человеке распутном, оказались вполне справедливы. Кроме того, многие из фактов, касающихся жизни Распутина, стали достоянием гласности, вместе с этим стал достоянием гласности и факт доверительного общения с ним императорской семьи. Глубоко скорбя о происходящем на глазах всех беззаконии, епископ Гермоген вознамерился защитить Императора, а вместе с ним и Россию. Это было благое, но необдуманное решение. Суд над властью в России был уже произнесен: «…исчислил Бог царство твое и положил конец ему... ты взвешен на весах и найден слишком легким» (Дан. 5,26—27). Как и всякое время суда — это время и приближения духа антихристова; как страшный прибой, он волна за волной разбивал Богосозданный мир, и каждый раз в этой волне отражалось, точно в капле, далекое будущее, и оттого многие, принимая это будущее за настоящее, переставали сопротивляться злу силой.
     Ни епископ Гермоген, ни другие архиереи и благочестивцы, боровшиеся против нашедшего себе приют в императорском дворце шарлатана, не учитывали трудности и даже полной невозможности объясниться с людьми, находящимися в состоянии прелести.
     16 декабря 1911 года епископ Гермоген пригласил к себе Распутина на Ярославское подворье, где останавливался, когда приезжал на заседания Синода. Он намеревался добиться от Распутина, чтобы тот поклялся, что не будет посещать семью Императора.
     По рассказам свидетелей, епископ Гермоген стал обличать его за распутство. Ошеломленный неожиданностью происходящего и не найдя слов для оправдания, Распутин признал справедливыми выдвинутые против него обвинения. Пройдя с Распутиным в домовой храм подворья, епископ Гермоген потребовал, чтобы Распутин поклялся на кресте и Евангелии, что исполнит ту епитимию, которую он ему даст. Распутин согласился. Святитель запретил ему бывать в доме Государя, а вместо того «поехать в Киев, посоветоваться там с Киево-Печерскими старцами, как ему замаливать свои тяжкие грехи; оттуда проехать на Афон и, очистившись от своей скверны, уехать в Иерусалим на поклонение тамошним святыням. “Приедешь в Россию не раньше, чем через три года, — сказал владыка. — И если я буду к тому времени жив, то посмотрю, испытаю тебя и, если найду тебя достойным, то разрешу тебе побывать в царском доме. Если же не исполнишь моего прещения, то анафемствую тебя”. Распутин обещал исполнить все, что приказал ему епископ, но чуть ли не в тот же день явился к А.А. Вырубовой с жалобами, что его избили, порвали на нем одежду и повалили на пол»18.
     Клевета Распутина на святителя достигла слуха императорской четы, и обер-прокурору оставалось — в чем он и видел свой долг — исполнить желание Императора: убрать епископа Гермогена из Санкт-Петербурга таким образом, чтобы это решение было оформлено в соответствии с церковными правилами.
     2 января 1912 года обер-прокурор Саблер19 подготовил доклад об увольнении епископа Гермогена от присутствия в Синоде в Саратовскую епархию, аргументируя это насущной необходимостью епархиальной жизни, требующей присутствия архиерея в епархии, весьма щадя тем самым чувства владыки и выгораживая его от неудобного положения перед паствой при столь внезапном увольнении в середине синодальных заседаний.
     «Саратовская епархия, — писал Саблер в подписанном затем Императором докладе, — ввиду значительного количества в ней инославного и иноверного населения, широко развивающего пропаганду своих верований, особенно сильно нуждается в миссионерской и просветительной деятельности православного духовенства. Как усматривается из доходящих до Святейшего Синода сведений, в означенной епархии в самое последнее время, под влиянием многочисленных немецких колоний, раскинувшихся по преимуществу на юге епархии (Камышинский уезд), стали замечаться быстрый рост и усиление баптистского лжеучения, грозящего великим вредом и опасностями не только Православной Церкви, но и государству. Возникает посему для этой епархии особая надобность в постоянном и неослабном архипастырском наблюдении и попечении. Представляя о вышеизложенном на благовоззрение Вашего Императорского Величества, приемлю долг всеподданнейше испрашивать Высочайшее соизволение на увольнение присутствующего в Святейшем Синоде Преосвященного Гермогена епископа Саратовского во вверенную ему епархию».
     На следующий день Император подписал согласие на увольнение епископа Гермогена от присутствия в Святейшем Синоде. Этим действием само собой выявилось, что обер-прокурор может обходиться при принятии решений об увольнениях и перемещениях архиереев вообще без Святейшего Синода. 7 января это положение было все же формально исправлено — указ был заслушан задним числом бывшими в то время в Санкт-Петербурге тремя архиереями, входившими в состав Святейшего Синода — митрополитом Антонием (Вадковским), архиепископом Сергием (Страгородским) и епископом Никоном (Рождественским)20, — но что они могли возразить против уже подписанного Императором указа, как они об этом думали тогда. В тот же день обер-прокурор Святейшего Синода Саблер довел это решение до сведения владыки Гермогена, прибыв к нему на Ярославское подворье.
     Саблер держался во время встречи предупредительно и любезно. Но это только возмутило владыку, напоминая ему, как он заметил впоследствии, «ласки Нерона, снимающего головы со своих “любимцев”». В беседе с Саблером епископ высказал свой справедливый гнев на грубое оскорбление его как архиерея перед всей Православной Церковью. Саблер смутился и стал уверять епископа, что увольнение от него не зависит, что оно вызвано исключительно необходимостью пребывания того в Саратовской епархии, так как там может произойти беспорядок, вызванный иеромонахом Илиодором, за которым надо присматривать. И для епископа лучше будет уехать, и, в конце концов, такова воля Государя.
     Человек чистый и простодушный, полагающийся более на религиозные чувства и правила жизни, лежащие целиком в области исполнения заповедей Христовых, епископ Гермоген совершенно отметал возможность действий столь, по его мнению, подлых и не имеющих отношения к Церкви, как интрига со стороны Распутина; он считал, что причина все же находится в области церковных вопросов и все дело в том, что в угоду власть имущим Саблер готов внести некоторые новшества в жизнь Православной Церкви. И уже позже, когда о связи между его увольнением и выступлением против влияния Распутина на царскую семью стали заявлять публично другие архиереи, он вынужден был согласиться, что эта связь существует.
     Выслушав обер-прокурора, епископ Гермоген сказал: «Да будет вам известно, что для меня все равно, где я буду жить, в Саратове или в Сибири, но знайте, я никогда не перестану защищать истину и канонические основы Православной Церкви. Я буду протестовать самым энергичным образом против введения в Православной Церкви грубо противоканонического чина заупокойного моления об инославных еретиках. Введение этого чина я считаю не только не каноничным, но самовольным бесчинным снисхождением к еретикам. Вы, Владимир Карлович, здесь поступили несправедливо, не по совести, а теперь заметаете следы. Будучи по существу оком Государя в Святейшем Синоде, вы являетесь засоренным оком и руководитесь личною злобою и местью ко мне. Вы являетесь защитою чисто еретической корпорации диаконисс в Русской Православной Церкви. Нельзя этот вопрос решать так поспешно». Владыка затем стал настаивать «на образовании комиссии из нескольких епископов для согласования решения Синода, после изучения вопроса, с постановлениями Вселенских Соборов и святоотеческою литературою. “За вашу неискренность вас постигнет Божия кара. Господь вас покарает!..”», — сказал он обер-прокурору.
     Саблер возразил епископу, что тот напрасно обиделся, стал говорить о любви Христа и что нельзя предавать проклятию. Владыка ответил: «Я и не обижаюсь лично за себя. Я только негодую на вас за те дела, которые вы хотите выдать за дела Православной Церкви. Я всего этого не могу оставить без энергичного протеста. А если и Святейший Синод введет, например, противоканонический чин в Православную Церковь, то предстоящий Церковный Собор выразит ему порицание, и его неканонические действия на Соборе будут подвергнуты осуждению». В заключение епископ Гермоген укорил Саблера за лицемерие, чиновничью изворотливость, бюрократические подвохи и обходы неугодных ему людей. Видя, что владыка настроен непреклонно отрицательно к его образу действий, Саблер покинул его.
     На следующий день корреспондент газеты «Вечернее время» обратился к одному из иерархов, прося его пояснить происшедшее.
     «Увольнение это произошло совершенно неожиданно, — сказал тот, — еще третьего дня, вечером, я беседовал по телефону с Преосвященным Гермогеном относительно некоторых вопросов, подлежащих обсуждению на первом заседании Святейшего Синода, а вчера утром уже был объявлен указ о разрешении владыке возвратиться в свою епархию... В первый же день по прибытии в Петербург, в начале зимней сессии, он высказался, что крайне огорчен бесплодностью работ Святейшего Синода и полной зависимостью последних от указаний Совета Министров и других светских лиц и учреждений и потому намерен сделать попытку возвратить Высшему церковному управлению в России хотя бы некоторую самостоятельность. Намерение Преосвященного Гермогена было в высокой степени симпатично, но, к сожалению, прочие члены Святейшего Синода не поддержали его, и на первых же шагах владыка оказался в одиночестве. Это, однако, не обескуражило его, и он с обычной прямотой и смелостью стал подавать особые мнения, идущие вразрез с определениями Святейшего Синода. Так он высказался против восстановления диаконисс и составления особой панихиды за иноверцев, о которых хлопотали весьма высокопоставленные лица. Далее, он настаивал на применении в синодальных решениях начал строгой соборности, а не угождения сильным мира сего и т.д. Но самыми главными поводами к увольнению епископа Гермогена послужили его последнее столкновение с известным “старцем” Григорием Распутиным, отказ принять участие во встрече английских церковных гостей и отрицательное отношение к обсуждаемому пока в величайшей тайне проекту о восстановлении в России так называемого синодального патриаршества. Несколько времени назад, под давлением некоторых кружков, среди синодальных иерархов был поднят вопрос о возведении Григория Распутина в сан священника.
     Преосвященный Гермоген энергично воспротивился этому, причем на фактах показал, что, в сущности, представляет собой названный “старец”, которого бы следовало даже отлучить от Церкви за его деяния, а не то что рукополагать в иереи. Точно так же он категорически высказался и против чествования в Святейшем Синоде англиканских епископов, указывая, что с последними можно вести переговоры о соединении их с Православной Церковью, но отдавать им почести как иерархам отнюдь нельзя. Наконец и к вопросу о восстановлении в России Патриарха “для возглавления” Cвятейшего Синода Преосвященный Гермоген также отнесся отрицательно, находя, что с канонической точки зрения подобный “синодальный” Патриарх — абсурд, и во главе Русской Церкви либо должен стать полномочный Патриарх и обер-прокуроры должны быть тогда упразднены, либо должен остаться коллегиальный порядок управления в лице Святейшего Синода. И так как, благодаря своей огромной эрудиции и выдающимся познаниям в области церковного права, Преосвященный Гермоген подкрепил все свои положения неопровержимыми требованиями канонов церковных, то Святейший Синод, будучи бессильным опровергнуть его, не нашел другого средства, как удалить его из своего состава».
     10 января, беседуя с корреспондентом «Вечернего времени», владыка Гермоген сказал: «Каких-нибудь три месяца назад я ехал в Петербург полный самых радужных Надежд... я надеялся, что у нас примутся наконец за благоустройство Православной Церкви, и, чтобы внести и свою каплю труда в это дело и не предстать неподготовленным, я вез с собою целый ряд докладов и проектов весьма важного значения. С первых же шагов в духовных сферах я убедился, что все здесь пойдет по-старому. Когда я вступил в отправление своих обязанностей в Святейшем Синоде и когда на нас посыпались, как из рога изобилия, все эти бракоразводные, судебные, административные и прочие дела, я окончательно пришел к убеждению, что ни одного из своих проектов общецерковного значения я не в силах буду провести. Поэтому я покидаю Петербург без всякого огорчения. Лучше совсем не участвовать в делах церковного управления, чем сводить все участие к простой подписи журналов, определений и протоколов, большей части которых даже и не сочувствуешь. По всей вероятности, репрессии против меня не окончатся моим удалением из состава Святейшего Синода, и нет ничего невозможного, что через некоторое время меня переместят в какую-либо глухую епархию или даже вовсе уволят на покой. Но и это не только не пугает, но даже радует меня. Ведь если бы что-либо подобное случилось, я в праве буду рассчитывать на ту великую награду на небесах, которую обещает Господь Иисус Христос тем, кого “изгонят или изженут” имени Его ради. Итак, я уезжаю из Петербурга, но это не значит, что я вовсе откажусь от дел церковных. Я возьму себе примером приснопамятного святителя Московского Филарета, который также в свое время был удален из состава Святейшего Синода, но сделал для Русской Церкви столько, сколько дай Бог каждому из нас. Конечно, я не чувствую в себе силы и талантов Филарета, но с Божией помощью кое-что, может быть, совершу и я для блага Святой Православной Церкви».
     Решение об увольнении епископа Гермогена было в тот момент неожиданным для многих членов Синода. «Увольнение епископа Гермогена, — заявил 9 января корреспонденту «Биржевых ведомостей» архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), — для меня, по крайней мере, явилось полной неожиданностью. По моему мнению, это увольнение не находится ни в какой зависимости от деятельности епископа Гермогена в Святейшем Синоде. Несмотря на все разногласия, которые были между Саратовским Преосвященным и некоторыми иерархами, сам Святейший Синод никогда не задумывался над вопросом об удалении епископа Гермогена. Мне думается даже, что и обер-прокурор Святейшего Синода не делал подобного представления».
     12 января члены Святейшего Синода собрались для обсуждения телеграммы, посланной епископом Гермогеном Императору и возвращенной им Синоду. Стараясь ввести внешне дело в церковные рамки, Синод постановил, что «обвинение Святейшего Синода Преосвященным Гермогеном в поспешности при разрешении указанных им двух дел, как основанное на не соответствующих действительности утверждениях, является несправедливым... что поставление себя в исключительные условия при защите своих воззрений по сравнению с прочими членами Святейшего Синода и голословное опорочивание перед Государем Императором постановлений и суждений Святейшего Синода является поступком, заслуживающим осуждения. Выражая за сие Преосвященному Гермогену порицание, Святейший Синод определяет дать ему знать о сем указом...».
     Епископ Гермоген согласился подчиниться решению Синода и выехать в Саратов, но прежде чем уехать, он хотел, находясь еще в Петербурге, объяснить суть происшедшего, и прежде всего своей Саратовской пастве. Следуя своим убеждениям о значимости соборности для Православной Церкви, он попытался представить вопросы, обсуждавшиеся на Синоде и имевшие, по его мнению, общецерковное значение, на ознакомление всей Церкви. Его совершенно не устраивал метод закрытых обсуждений тех или иных вопросов узкой группой архиереев, целиком зависимых от светской власти21.
     Епископ Гермоген заявил: «Это увольнение я считаю незаконным. Оно состоялось прежде всего не от лица Святейшего Синода, так как Синода не было. Синод 3 января не заседал, а увольнение меня последовало именно 3 января 1912 года. В этом акте ярко обрисовалась вся бюрократическая изворотливость синодального обер-прокурора В.К. Саблера22.
     Мое увольнение без объяснения мне причин я считаю грубым оскорблением меня, как епископа...
     В деле увольнения меня из Синода я считаю главными виновниками: В.К. Саблера и известного хлыста Григория Распутина, вреднейшего религиозного веросовратителя и насадителя в России новой хлыстовщины. Григорий Распутин по своим действиям явно представляет собою, по словам апостола Павла, “пакостника плоти” [2 Кор. 12,7]. О его делах мне, как епископу, срамно говорить. Это опасный и, повторяю, яростный хлыст. Будучи развратным, он свой разврат прикрывает кощунственно религиозностью.
     Что же касается выраженного мне порицания Святейшего Синода, то я не оставлю его без протеста. Я пошлю мотивированный ответ на все постановления, осуждения и порицания, а теперь я уполномочиваю вас заявить в печати, что порицания, вынесенного мне Святейшим Синодом, я не принимаю. Я утверждаю, что на основании канонических правил и определенных постановлений Вселенских Соборов сам Святейший Синод заслужил за антиканоничность порицание, а его действия на Всероссийском Соборе будут подвергнуты осуждению».
     Члены влиятельного кружка графини С.С. Игнатьевой сделали попытку примирить епископа Гермогена с Распутиным. 14 января епископ Гермоген служил в Иоанновском монастыре на Карповке и горячо молился отцу Иоанну Кронштадтскому. Это была одиннадцатая годовщина его служения в епископском сане. В монастыре ему подарили рясу отца Иоанна, что стало для него некоторым утешением и напоминанием о поддержке, оказанной ему некогда праведником. В этот день представители графини Игнатьевой и Распутин ожидали владыку, чтобы примириться. Но епископ Гермоген не стал встречаться с Распутиным. В салоне графини Игнатьевой приняли тогда решение, что если эта встреча не состоится до 16 января и иеромонах Илиодор не возьмет на себя миссию примирить владыку с Распутиным, то епископ Гермоген будет лишен «всякого покровительства».
     Увольнение епископа Гермогена от присутствия на заседаниях в Святейшем Синоде вызвало глубокое сочувствие к нему со стороны многих людей, со скорбью наблюдавших разруху в церковной жизни. 15 января епископ получил сочувственное письмо от группы высокопоставленных лиц. В тот же день на Ярославское подворье к нему явилась депутация из тридцати человек — представителей Новороссийского университета и Санкт-Петербургской Духовной академии с выражением поддержки его деятельности. В числе их были видные представители столичного духовенства, профессора высших учебных заведений и высокопоставленные чиновники. Один из них, обращаясь к владыке, горячо поблагодарил его за смелое выступление за независимость Церкви и выразил надежду, что брошенное им зерно не умрет, но принесет много плодов, «побудив и других архипастырей снять печать молчания со своих уст и твердым языком заговорить о правах Церкви».
     Владыка со слезами на глазах поблагодарил депутатов и твердо сказал, что ничто в мире не собьет его с пути, на который он встал, и, «какие бы гонения ему ни готовили, он не устанет повторять, что Церковь Христова не должна быть в плену у чиновников».
     В тот же день владыкой были получены сочувственные телеграммы от отдельных лиц и учреждений Москвы, Одессы, Киева и других крупных государственных центров страны.
     15 января состоялось заседание Святейшего Синода, посвященное событиям, связанным с епископом Гермогеном.
     «Со времени объявления Преосвященному Гермогену синодальным указом об увольнении его от дальнейшего присутствования в Святейшем Синоде, — писалось в официальном синодальном объяснении событий для прессы, — в ежедневной печати не переставали появляться изложения газетными сотрудниками устных бесед их с Преосвященным... В этих беседах заключались резкие осуждения по адресу Святейшего Синода и синодального обер-прокурора, производившие соблазн и волнения в обществе.
     15 января, во исполнение Высочайшей его Императорского Величества воли, изъясненной в телеграмме того же дня на имя обер-прокурора, о немедленном отъезде Преосвященного Гермогена и восстановлении нарушенного порядка и спокойствия, Святейшим Синодом предписано было Преосвященному Гермогену немедленно, не позднее 16 января, отбыть из Санкт-Петербурга во вверенную ему епархию...»
     На следующий день, 16 января, «в три часа дня, в честь английских гостей, в большом зале певческой капеллы состоялся концерт духовный под руководством А.Д. Шереметева. Было блестящее общество из лиц Государевой свиты, дам высшего общества, членов Государственного Совета и Думы, обер-прокурор Саблер...».
     На концерте присутствовали митрополиты Московский Владимир и Киевский Флавиан, архиепископ Новгородский Арсений и епископы Кишиневский Серафим и Вологодский Никон. В антракте в одной из комнат было устроено импровизированное заседание Синода. Обер-прокурор объявил, что в предыдущий день Император «выразил удивление и негодование, что епископ Гермоген не отправился еще в свою епархию, и было повелено, чтобы он немедленно уехал. Затем ночью была Высочайшая телеграмма на имя обер-прокурора, в которой сказано, что Государь надеется, что Святейший Синод найдет соответствующие меры к немедленному удалению епископа Гермогена в свою епархию. Был сегодня утром послан указ из пяти строк о выезде его из Петербурга в 24 часа, причем в нем указан поезд, с которым он должен отбыть; вместе с тем ему воспрещено вести беседы с сотрудниками газет и останавливаться где-либо по пути...».
     Обер-прокурор растерянно сообщил архиереям, что «Преосвященный Гермоген отказывается от исполнения Высочайшей воли, что, сколько бы указов ему ни посылали, он все равно не поедет в Саратов до тех пор, пока ему не предоставлено будет право лично представить свое объяснение по делу Верховной власти, что он — не преступник и что он не верит, чтобы этот приказ исходил от Государя, а от — Саблера...».
     На этом заседание, на котором никаких определенных суждений высказано не было, закончилось, и решено было собрать заседание Синода на следующий день и, «в случае нежелания Гермогена отправиться немедленно в епархию, принять решительные меры вплоть до увольнения его на покой».
     В тот же день епископ Гермоген послал Императору телеграмму, прося о личной встрече, а также и отсрочку на отъезд ввиду болезни. Вечером на Ярославском подворье больного епископа Гермогена посетили архиепископ Полтавский Назарий (Кириллов) и епископы Вологодский Никон (Рождественский) и Кишиневский Серафим (Чичагов); они потребовали от епископа беспрекословного подчинения распоряжению Императора. Епископ Гермоген на увещевания ответил, что условия предложенной ему высылки как преступнику и арестанту он выполнить не может, так как таковым себя не считает. Он, как пастырь двухмиллионной паствы, в епархии со множеством раскольников и сектантов не может приехать туда опозоренным и опальным — это будет громадный соблазн в народе. Епископ Никон в ответ указал ему на необходимость смирения и на его неповиновение воле Государя. Епископ Гермоген на это ответил, что Государь здесь ни при чем, а это все обер-прокурор, который в свою очередь находится под влиянием других лиц, и в частности Распутина23. На все просьбы архиереев подчиниться, епископ Гермоген отвечал, что не хочет уезжать не оправдавшись, и те в конце концов заявили, что они не в силах защищать его перед Синодом и за дальнейшее вся ответственность со всеми последствиями будет лежать на нем самом, на что владыка заметил, что он и не просил у них защиты и заступничества.


     Прим.
  • 1      «Как, быть может, известно Вашему Высокопревосходительству, — писал он, — в Саратове издаются две левых ежедневных газеты “Саратовский листок” и “Саратовский вестник”, с чрезвычайною враждою и ненавистью относящиеся ко всем лицам и партиям, которые осмеливаются выступать и действовать против революции и революционного движения. К этой общего, так сказать, характера вражде и ненависти редакций названных газет ко мне, моей деятельности и деятельности моих соработников, в том числе священника Карманова, примешивается еще чувство личного раздражения некоторых из сотрудников левых саратовских газет: двух бывших диаконов против Саратовского епархиального архиерея и вообще против Саратовского епархиального начальства, создавшегося у них под влиянием производившихся о них в епархиальном управлении дел, окончившихся лишением обоих диаконов диаконского сана.
         По этой чисто случайной причине ни в одном, кажется, российском городе епархиальный епископ и его деятельность не подвергаются такой злостной критике и нападкам, как в городе Саратове. Замалчивая одно, искажая другое, выдумывая и сочиняя третье — саратовские газеты усердно стремятся к одной желанной им цели — опорочить, очернить епархиального архиерея и его сотрудников в глазах населения и высшей церковной власти.
         Священника Карманова усердно, с опасностью для жизни работающего на пользу Православной Церкви и православно-русского населения со времени начала так называемого освободительного движения, два года состоящего председателем Православного Братского Союза русского народа, особенно ненавидят и злобно поносят левые саратовские газеты и их сотрудники — ренегаты — бывшие саратовские диаконы.
         По моему распоряжению священник Карманов с самого начала пагубной вспышки революции и до настоящего времени каждый воскресный день, а также и в другие праздники в разных местах города Саратова ведет с народом публичные религиозно-патриотические беседы. На основании слова Божия, учения святых отцов Церкви и исторических данных, имея под руками революционные издания — книги, журналы и газеты, он изобличал и изобличает все злодейские корни и измышления врагов Православной Церкви, Государя Императора и русского народа.
         На основании устава Православного Братского Союза, утвержденного духовной и светской властью, Православный Братский Союз входит в нужды православных русских людей. На собрании 2 февраля 1909 года шла речь об одной из этих нужд простых православных людей, возникшей вследствие неуклонного и прямолинейного применения к жизни... указа 9 ноября 1906 года.
         Поводом к обсуждению этого вопроса послужило поступившее в Главный губернский Саратовский Совет Православного Братского Союза прошение районного съезда председателей семи отделов Союза — крестьян Саратовского уезда, в коем названные крестьяне, докладывая Главному Совету об обидах и притеснениях, чинимых им вследствие принудительного насаждения среди них хуторского хозяйства, просят Главный Совет донести об этих обидах их правым членам Государственной Думы.
         Нужно заметить, что в Саратовском уезде много крестьян-землепашцев издавна арендуют у города Саратова земли на далеком расстоянии от города Саратова. Все они имеют хутора на арендуемых ими участках. Весной они выезжают в поле, осенью возвращаются и зиму живут кто в городе Саратове, кто по селам и деревням... Так, полагали крестьяне, будут владеть они и своей собственной “отрубной” землею: летом будут жить в поле, а зимою и осенью — в своих селах и деревнях; рабочий же скот их будет находиться на хуторах под наблюдением особых хранителей хуторов.
         Но когда желающим выйти на отруба предложили ломать дома в селах и перевозиться со всем скарбом на постоянную жизнь в поле, то они завопили, не желая покидать святые храмы Божии. Тогда крестьян стали насильственно принуждать к выселению на отруба, причем за несогласие на выселение и оставление храмов Божиих их стали вычеркивать из списков представляемых к получению продовольствия и обсеменения.
         Вот об этой-то явной и вопиющей несправедливости и говорил священник Карманов... на основании вышеупомянутого прошения районного съезда председателей семи отделов Православного Союза, подкрепляя слова свои заявлениями лично присутствовавших на собрании крестьян... Сопоставляя вышеуказанные факты насильственного удаления православных христиан от святых храмов Божиих с учением святых отцов и учителей Церкви, священник Карманов, на основании 3-го слова в Неделю мясопустную священномученика Ипполита, папы Римского, и 105-го слова святого Ефрема Сирина, заметил: “Неужели вынуждающие крестьян навсегда выселиться в поля, на далекое расстояние от святых храмов Божиих, не знают, что в таком случае храмы Божии останутся как овощные хранилища и будут плакать? Не знают того, что православные христиане не посещая храмов Божиих за дальностью расстояния от них и без слушания слова Божия от пастырей, могут охладеть к святой православной вере?.. Такими обстоятельствами воспользуются сектанты разных толков и начнут совращать крестьян в пагубное отступление от православной Христовой веры. Они, сектанты, и теперь уже рыщут по всем селам, деревням и хуторам, стараясь чрез своих проповедников совратить православных в свои заблуждения. Но, слава Богу, крестьяне их не слушают, так как каждый праздник в храмах Божиих они слышат православное вероучение. Тогда же сектантам будет свободно совращать крестьян, и виновными в этом будут, конечно, те, кто насильно старается удалить их от храмов Божиих.
         Что же касается... указа 9 ноября 1906 года, то он, священник Карманов, не один раз на собраниях Православного Братского Союза выяснял огромное значение и пользу его для крестьян, но при этом справедливо указывал, что в... указе... не говорится о том, чтобы крестьяне насилием вынуждались к выходу на личное владение землею, тем более нет в... указе повеления насилием выселять из сел и деревень в поля, на большие расстояния от святых храмов Божиих желающих выйти на отрубное владение землею...
         Однако об этих беседах священника Карманова левые саратовские газеты молчат, равно как и об его с опасностью для жизни беседах в революционные годы на саратовских фабриках и заводах. “Саратовский листок” по своему обычаю и по вражде к православному духовенству, и в частности к священнику Карманову, исказил беседу священника Карманова... скрыл или лукаво обошел молчанием все, что читал и говорил священник Карманов на собрании в Киновии 2 февраля 1909 года.
         Посему придавать какое-либо значение препровожденным ко мне для отзыва вырезкам из этой... газеты, по моему мнению, нет никакого основания и надобности...»^
  • 2      «Церковные основания для строгого и решительного пастырского “выступления” против общего зла и нравственных бедствий
         Ввиду необходимости оправдывать свое открытое пастырское выступление против указанной злостной двоякой агитации скрытых темных сил против русского общества, в особенности против русского юношества, я почел своим сыновним долгом доложить Святейшему Синоду, что мое “выступление” в кафедральном соборе 14 ноября 1909 года отнюдь не вызывалось лишь какою-нибудь безотчетною, стихийною, так сказать, ревностью; оно явилось как вполне серьезный и духовно-осмысленный шаг: имело под собой в основании каноны Святой Православно-Восточной Церкви и учение святых отцов и учителей Церкви Православно-Восточной и Русской Православной Церкви.
         Известно, что Православная Восточная Церковь относилась всегда отрицательно к театральным языческим представлениям, в особенности к тем, которые давались в воскресные и другие чтимые Христианскою Церковью дни, запрещая присутствовать на них не только “числящимся в священном чине и монахам” (24 прав. VI Вселенского Собора), не только “детям священников”, но и “всем христианам” (18 прав. Карфагенского Собора). В случае, если театральные и вообще “представления позорищных игр” будут даваемы “в день воскресный и в прочие светлые дни христианской веры”, 72 правило Карфагенского Собора рекомендует обращаться к христианским царям с просьбой “да воспретится представление позорищных игр” в сии дни. Эти правила навсегда определяют отношение Христианской Церкви к театру; современный же театр даже превзошел языческий своею возмутительнейшею гнустностью представляемых сцен разврата и пошлости и уничижением и оскорблением религиозного и нравственного чувства человека.
         Если от канонов Православной Церкви мы обратимся к учению христианских отцов и учителей Церкви, то увидим, что все древние церковные писатели, касаясь в своих творениях театральных зрелищ, самым решительным образом высказываются против них и против участия в них христиан в качестве ли исполнителей или простых зрителей. Современный театр вполне оправдывает такое отношение к себе святых отцов и учителей Церкви: он действительно стал местом гнусных пороков и нравственных преступлений. Так святой священномученик Киприан занятие комедиантством считает занятием вредным для нравов, в особенности юношей. Церковный учитель Тертуллиан высказался в одном из своих творений, что “трагедии и комедии — это кровавые и распутные возбудительницы порока и похоти”. В столь же решительном и негодующем тоне высказывается о театральных зрелищах другой знаменитый западный церковный писатель Лактанций. Но едва ли кто-либо из отцов и учителей Церкви восставал с таким пламенным негодованием и возмущением против театральных и других представлений, как святитель Иоанн Златоуст.
         “Какая выгода, — говорит святитель Иоанн Златоуст (Полн. Собр. Твор. Св. Иоанна Златоуста. т. II, стр. 351—352), — ходить на зрелище беззакония, посещать общее училище бесстыдства, публичную школу невоздержания, восседать на седалище пагубы. Да не погрешит тот, кто сцену, это пагубнейшее место, полное всякого рода болезней, эту вавилонскую печь назовет и седалищем пагубы, и школою распутства, и училищем невоздержания, и всем что ни есть постыднейшего. Действительно, диавол, ввергнув город в театр, как бы в какую печь, затем поджигает снизу, подкладывая не хворост, не нефть, не паклю, не смолу, а, что гораздо хуже этого, любодейные взгляды, срамные слова, развратные стихотворения и самые негодные песни”.
         “Где теперь, — говорит святитель Иоанн Златоуст в другом месте (т. VII, стр. 697), — те, которые предаются диавольским пляскам, непотребным песням и сидят в театре. Стыжусь вспоминать о них... Здесь (в театре) мы найдем различия столько же, сколько между ангелами — если бы ты услышал их поющими на небе стройную песнь, и между собаками и свиньями, которые визжат, роясь в навозе. Устами одних говорит Христос, а языком других — диавол”...
         “Вредные для общества люди бывают, по мнению святителя Иоанна Златоуста (т. VII, стр. 412), именно из числа тех, что действуют на театрах. От них происходят возмущения и мятежи”.
         Высказываясь столь решительно против театра и театральных зрелищ, святитель Иоанн Златоуст для устрашения посещающих театры угрожал отлучением их от священных церковных собраний (т. IV, стр. 854).
         Из русских церковных писателей заслуживают быть отмеченными отзывы о современном театре известного оптинского старца Амвросия и великого русского молитвенника и чудотворца батюшки Иоанна Кронштадтского. Старец Амвросий решительно высказался, что “современный театр — школа безнравственности” (Письма его, ч. 1, стр. 203).
         От. Иоанн Кронштадтский так отзывается о современном театре: “Театр погашает веру и христианскую жизнь, научая рассеянности, лукавству (или умению жить в миру), смехотворству; он воспитывает ловких сынов века сего, но не сынов света. Театр — противник христианской жизни; он — порождение духа мира сего, а не Духа Божия. Истинные чада Церкви не посещают его”... (т. V, стр. 173).
         “Театр — богомерзкое учреждение. Только вникните в дух его, и вы согласитесь: это училище безверия, глумления дерзкого над всем и — разврат” (т. V, стр. 103).
         “Театр — школа мира сего и князя мира сего — диавола; а он иногда преобразуется в ангела света; чтобы прельщать удобнее недальновидных, иногда ввернет, по-видимому, и нравственную пьесу, чтобы твердили, трубили про театр, что он пренравоучительная вещь и стоит посещать его не меньше церкви, а пожалуй, и больше — потому, что-де в церкви одно и то же, а в театре разнообразие и пьес, и декораций, и костюмов, и действующих лиц” (т. V, стр. 81).
         Из сопоставления вышеизложенных воззрений святых отцов и учителей Вселенской Церкви и Русской Церкви на театральные зрелища с тем, что мною сказано было о безбожном — безнравственном характере двух новых пьес Л. Андреева “Анатэма” и “Анфиса”, мне кажется, легко могут быть уяснены как тот решительный протест, какой мною был выражен по поводу постановки в Саратове этих двух пьес, так и та несколько необычная форма, в какую мною был облечен этот протест.
         Случаи подобного же протеста при несколько иных лишь обстоятельствах известны из жизни многих наших святителей, в частности, между прочим, из жизни С.-Петербургского митрополита Гавриила (Русские подвижники ХVIII века, стр. 216)»
         Отстаивая право архиерея обращаться к высшим светским властям с целью защиты народа от нравственного растления пропагандой, епископ Гермоген далее писал: «Переходя теперь к специальному выдвигаемому против меня левыми газетами и левыми элементами общества обвинению, будто я своим обращением к Саратовскому губернатору в храме по поводу представления в театре “Анатэмы” и “Анфисы” обеспокоил светскую власть, в частности “поставил в неловкое положение губернатора”, даже “оскорбил его своим обращением к нему в храме”, я счел долгом в виде объяснения на такие обвинения доложить Святейшему Синоду, что иначе действовать я не мог и не могу, ибо глубоко уверен, что поступая так, как поступил я в данном случае, я действую на основании слова Божия, примеров святых отцов и учителей Церкви и правил Вселенских Соборов. Святой апостол Павел учит: “проповедуй слово, настой благовременно и безвременно, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением” (2 Тим. 4,2). И святые отцы и учителя Церкви, когда светские власти допускали поступки не согласные с общецерковными нормами, или когда в общество проникало какое-нибудь зло, ересь, разврат, они безбоязненно обращались к светским правителям с открытыми и энергичными ходатайствами, не стесняясь ни временем, ни местом, ни другими какими-либо побочными обстоятельствами. Я лишь напомню про первых защитников и ходатаев за Святую Церковь и духовные интересы ее чад пред царскою властью и правителями христианских апологетов: Аристида, Кодрата, Иустина, Мелитона и других...
         Из жизни святителя Амвросия Медиоланского известны два случая открытого предстательства его за благо Церкви и духовные интересы пасомых. Из наших русских святителей с совершенно подобной защитой Святой Церкви выступали весьма многие.
         К нашему случаю весьма подходит, между прочим, “выступление” святителя Димитрия, митрополита Ростовского. В его время был издан указ не соблюдать в полках святых постов.
         Нашелся солдатик, который не желал нарушать поста, за что был судим начальством. Это распоряжение о постах настолько возмутило святителя Димитрия, что он произнес в храме, в присутствии многих начальствующих лиц, резкое слово о двух пирах, Иродовом и Христовом, где сильно укорял начальников, разрешающих посты (Русские подвижники ХVIII, Е. Поселянина, стр. 48).
         Особенно энергичны были ходатайства святых архипастырей пред царскою властью и светскими правителями, когда какие-либо еретики, безбожники, кощунники оскорбляли веру православную, причиняли вред Церкви Божией и производили соблазны между немощными в вере православными людьми. С такими ходатайствами к царям и правителям обращались: святитель Иоанн Златоуст, архиепископ Цареградский, святитель Амфилохий, епископ Иконийский, святитель Григорий Богослов и многие другие. Святитель Иоанн Златоуст во время торжественного богослужения в храме в присутствии царя обратился не к губернатору даже или градоправителю, а к самому царю со своим архипастырским ходатайством в речи, обращенной к царю Аркадию, в то время когда последний вместе с царицею своею находились за Божественною литургиею в храме (см. кн. Маргарит, в житии святителя Иоанна Златоуста л. 69 об.). Просьба святителя Иоанна Златоуста царем была уважена, и именуемое теперь “выступление” Иоанна Златоуста не было тогда почтено за оскорбление царской власти. Между тем как мое “выступление” трактуется в сфере правительственных органов как “оскорбление губернатора”...
         Что же касается поклонов, по сообщению газет, будто бы сделанных мною до земли в храме пред губернатором, то хотя эти сообщения совершенно ошибочны и мною были сделаны поклоны не до земли, а лишь поклоны обычные, поясные, не сходя с амвона, однако я должен сказать, что поклонов до земли я не сделал лишь потому, что предвидел, что они не будут поняты, с одной стороны, теми, к кому они относились, с другой — многими другими лицами, и будут вообще криво перетолкованы. Между тем поклоны пред лицами, сущими во власти, данной Богом, а не пред “мирскими палачами”, как назвал, очевидно, Саратовского губернатора и других сущих во власти лиц сотрудник “Нового времени” А. Столыпин, родной брат “сущего во власти” П.А. Столыпина (“Нов. вр.” № 12105), — поклоны пред лицами, сущими во власти, данной Богом, допускались весьма многими святыми людьми и подвижниками как на Востоке, так и у нас на Руси; наиболее яркий пример для нас представляет угодник Божий Серафим Саровский, который поклонился до земли посетившему его Государю Александру I Благословенному; также он кланялся до земли посещавшим его генералам и даже обыкновенным простым людям. Из обстоятельств жизни святых подвижников легко можно уразуметь, что они делали низкие поклоны пред царями и правителями, с одной стороны, чтобы обозначить как бы печатью своего личного унижения сильную опасность какого-либо момента в жизни государства и народа, с другой — такую же опасность, ожидающую тех лиц, пред которыми делались поклоны. Если поклоны совершались пред правителями и царями и в опасный переживаемый момент, то это обозначало как бы вопль самого святого мужа, обращенный к тем лицам: “Помилуйте народ, помилуйте и самих себя, ибо лютая опасность близ, губитель-враг не дремлет, поспешайте с помощью со стороны вашей Богом данной и благословенной власти, спасайте вверенных вам людей и спасайтесь...”
         Отношения святых людей к представителям мирской власти должны быть для нас образцом истинного понимания внешней мирской власти; святые люди видели в представителях мирской власти не “мирских палачей” (см. “Новое время” № 12105) [Газ. «Новое время». 1909. 22 ноября (5 декабря). № 12105. С. 3], а “Божьих слуг” (см. посл. к Рим. апостола Павла гл. 13, ст. 3), от Бога уполномоченных и поставленных вместе с царями и пастырями для соблюдения и охранения в жизни народа общих благ, духовных и житейских (см. у апостола Павла), а не одних только житейских; а потому и они одинаково ответственны, вместе с царями и пастырями, за свое неправильное отношение к высокому долгу своего служения... По причине ответственных полномочий, общих с царями и правителями обязанностей блюсти истинные блага народа, — пастыри и архипастыри церковные и обращались к мирским правителям и царям с мольбой не уклоняться от богоустановленных и истинно законных правил соблюдения и охранения общих благ жизни людей, Богом вверенных не только архипастырям и пастырям, но вместе и царям и мирским правителям. Таким образом, обращение святых людей с мольбой и ходатайством, вплоть до поклонов до земли в случаях вопиющей опасности, как выяснено было выше, — пред царями и правителями выражало стремление и мольбу святителей и святых людей о том, чтобы деятельность царей и правителей, как слуг Божиих по отношению к жизни народа, была приведена в согласие с непреложными законами Бога, а не с какими-либо ошибочными и всегда сомнительными человеческими соображениями. Отсюда и особое повеление апостола Павла — пастырям и архипастырям: настой благовременно и безвременно, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением (2 Тим. 4,2).
         Саратовский епископ Гермоген»^
  • 3      «Господь Иисус Христос прежде шести дней Пасхи пришел в Вифанию, где Он воскресил Лазаря. Здесь Он был на вечери в доме Марфы, Марии и Лазаря. Сюда пришло много народа, желавшего видеть не только Господа, но и Лазаря, которого Господь воскресил из мертвых. Архиереи же и книжники, завидуя Его славе, желали умертвить не только Его, Господа, но и Лазаря, так как ради этого Лазаря многие уверовали в Иисуса, а им, книжникам, это было нежелательно. Еще в то время, когда Господь воскресил Лазаря, они говорили про Иисуса: “Человек этот творит много чудес, и поэтому, если оставим Его, все уверуют в Него, и у нас отнимется власть и влияние в народе, придут римляне и завладеют нашим народом и нашей страной”. Руководители народные боялись за свою власть. Они боялись римлян, но не боялись для избавления от этой власти убить Того, Кто творил многие знамения и чудеса. Из Вифании Господь пошел в Иерусалим. Здесь Его торжественно встречали как Царя, говоря: “Осанна! Благословен грядый во имя Господне!” Но эта встреча была такая торжественная именно потому, что и народ хотел видеть в Нем земного Царя, Который освободит его от власти римлян. Почему этот же народ, когда узнал, что Господь не для воцарения во Израиле пришел в Иерусалим, а для Своего уничижения, для крестных страданий, то изменил свою призрачную любовь к Нему на совершенно противоположное чувство, на дикие крики: “Распни, распни Его!”? Такое перерождение любви совершилось вследствие увлечения иудеев призрачными, земными благами. Если же бы они презирали эти блага, то, ища славы небесной, не стали бы изменять своей любви к Господу. Такое чувство перерождения любви в злобу, в ненависть замечается и в настоящее время.
         Многие и ныне ждут каких-нибудь земных выгод, обеспечения существования и поэтому любят тех, от кого они ждут этих выгод. Но когда они не получают желаемого, то любовь их перерождается в чувство вражды, ненависти. Так бывает у нас по отношению к Господу.
         Совершаем мы труды, молитвы, но когда не получаем просимого в молитве, то отступаем от Бога и готовы вновь кричать Ему: “Распни, распни Его!” Такие труженики, богомольцы и смиренники, ищущие земных выгод, помышляющие о земном и не получающие просимого, есть худые богомольцы. Любовь их к Богу ложная. Труды их напрасны. Веровать и любить Господа нужно по влечению сердца, но не из-за земных выгод, как это делали иудеи. Между тем современные люди, проявляя видимую любовь к Богу и не получая исполнения молитвы, отпадают от веры, становятся в ряды неверующих иудеев и доходят до полного распинания Господа. Отсюда и все беды в нашей земной жизни. Супруги, руководимые плотскими началами в жизни, но не ищущие силы благодати Святого Духа и единения в вере в Бога, также испытывают чувство перерождения любви, впадают в гнев, ненависть и даже в более худшее. Так бывает и во всем, когда нами руководят одни земные выгоды, но не высшие духовные блага. Вот от этого-то мы и теперь распинаем Господа.
         В светской печати, не говоря уже о тех скверных пьесах, которых мы не однажды касались, всюду и везде хулится Имя Господа. Даются Ему оплевания и заушения. Все желали бы одних выгод и преимуществ, как и иудеи, которые хотели быть властителями всех людей и говорили: “Придут римляне и овладеют нами”. Как язычники, которые кричали: “хлеба и зрелищ”, так и иудеи, если бы Христос был царем земным и воссел бы на царском престоле, разве не полюбили бы Его и разве они тоже не стали бы кричать, подобно язычникам, “хлеба и зрелищ”? Так и современные люди: и крестьяне, и мещане, и интеллигенция, и даже некоторая часть духовенства представляют из себя толпу, которая подобна иудеям и язычникам. И это иудейство и язычество у нас видно всюду и везде. Но истинная любовь не должна перерождаться ни под каким видом и из-за неудовлетворения земных выгод переходить во враждебное чувство. Иов Многострадальный и при благочестии испытывал бедствия, но не забыл Бога. Все несчастия не заглушили в нем любви к Господу. Вся церковная история — и ветхозаветная, и новозаветная — показывает нам, как мы должны относиться к Богу за Его бесконечную любовь к нам. Между тем у нас часто наблюдается открытая вражда на Бога, как это было, например, в недавние черные годы революционных движений. Искра была брошена, и пожар был сильный. С балконов домов кричали: “Не надо нам Бога, Закона Божия, не надо царя!” И это имело место в нашем современном мире лишь потому, что плоть, грех, тление и искание земного счастия и выгод руководят им.
         Дай Господи, чтобы не воздвигалось теперь языческих капищ в нашем дорогом Отечестве, как это предполагается сделать в нашей столице. Избави нас, Господи, от такого страшного и позорного распинания нашего Господа. Будем веровать в Господа и любить Его по духовному влечению, а не по мирскому, искренне и сердечно, а не распинать Его» // Священник А.П. Мраморнов. Сочинения 1896—1919 гг.: записки, епархиальные хроники, публицистика. Саратов, 2005. С. 105—106. (Слово приведено слушателем в изложении.).^
  • 4 Особое внимание владыка уделял церковно-приходским школам — рассадникам религиозно-нравственного просвещения. За время его служения в епархии значительно увеличилось число таких школ: в 1901 году было 4 двухклассные школы, в 1910 году их стало 29; в 1901 году было 362 одноклассных школ, в 1910 году их стало 762. Епископ Гермоген основал противораскольническую школу в селе Сосновая Мыза и противомагометанскую в деревне Подлесной.^
  • 5      «Наши предки, — так приблизительно говорил владыка, — любили строить храмы Божии и под покров Неба отдавали свою жизнь, труды и занятия. И был над ними покров небесный. Не то мы видим ныне. Ныне от Бога милости не просят, а требуют, говоря, что Бог обязан благодетельствовать людям. Не так ли и дети ныне говорят: родители обязаны их и воспитать, и содержать...
         Не то же ли самое мы часто слышим и от взрослых: власти и цари обязаны заботиться о нашем благосостоянии. А мы? Разве у нас нет обязанностей по отношению к власти царской, как у детей по отношению к родителям? Мы жалуемся на непочтительность своих детей. Но разве могут дети почитать тех родителей, которые не подают им доброго примера, не воспитывают их, не научают даже молитве? Что они — дети видят в своих родителях? Злобу, ненависть, пьянство, распутство, бунты и противление властям.
         Какое, например, воспоминание осталось в детских сердцах [от] тех странных революционных годов, когда вы — родители, забыв Бога и заглушив свою совесть, огнем и мечом прошли по своему селу, жгли барские усадьбы, поджигали своих односельчан, ругались над священниками и даже над их беззащитными женами и детьми?
         И может ли Небо приклониться своими милостями к земле, обагренной невинно пролитой кровью? Одно осталось у нас средство приклонить на милость Небо — это покаяние. Идите, православные люди, в храм, к жертвеннику и священнику, складывайте здесь, у аналоя, котомки своих грехов и верьте без всякого сомнения Божиим словам: аще будут грехи ваши, яко багряное, яко волну убелю [Ис. 1,18]. А ведь есть люди, именующиеся православными христианами, которые, однако, лет по 10—30 не бывают у исповеди. Что в их душе? Мысли их: чрево, плотоугодие, блуд, пьянство и иные непотребные деяния. Помните, есть иная жизнь, будет Страшный Суд, будет мука вечная... Нужно, пока время не ушло, чаще и чаще прибегать под покров Царицы Небесной, Которая избавляет от великих бед и зол благонравные и богобоящиеся рабы Своя»^
  • 6      «Господи, Господи, — молитвенно взывал к Богу владыка, — да оживи же нас, стряхни окаянный прах греховный, омой, освяти, очисть нас. Ты принял тело от человека, чтобы нас обновить. Мы же легко и скоро это забываем. К чему ведут эти сатанинские насмешки над нашими священными предметами, над святыми иконами и прочими святынями, которые оживляют наш дух? В них мы получаем жизнь. Наши знамена, с которыми мы несем иконы, есть видимый знак, указывающий на присутствие в собрании нашем Самого Небесного Царя, победителя врагов. На эти священные знамена и для встречи святой иконы должен собраться весь город, но лишь только немногих, может быть, простое любопытство влечет сюда. На забавы идет православный люд, а о бессмертном своем духе забывает, не помнит о существенном и необходимом в человеческой жизни. В человеке и ум, и сердце — все должно быть в Боге, но мы видим, что все это разложилось в богатырском духе народа русского. Молиться надо, чтобы человек изгнал из себя прежде всего все то, что в нем есть злого, грешного, а потом уже, отрясши греховную плесень, осуществил в жизни те духовные совершенства, к которым непременно должен стремиться всякий христианин...
         Буди, Господи, милость Твоя на нас, якоже уповахом на Тя. Надеемся, что вы, дети, будете приходить к спасению. Ведь вы все будете держать ответ пред Богом за все свои чувствования, дела и слова.
         Если же отреклись вы от Христа и злое помышляете в сердцах ваших, то и мы, пастыри, страшимся не только за вас, но и за себя, так как и за всех вас мы строго ответим пред Богом. Дай Бог и спаси Небесная Царица, чтобы этого не было. Будем молиться пред Седмиезерской иконой Божией Матери Ей Самой, чтобы спасла Она всех.»^
  • 7      «Хочу еще с вами побеседовать, — сказал владыка. — Извиняюсь, что задерживаю вас после большого служения в храме...
         Побеседовать об общем пастырском деле нужно много теперь, так это важно и необходимо.
         Когда я был ректором в Тифлисе, то я собирал воспитанников семинарии и беседовал с ними, делились впечатлениями, обменивались взглядами. И это было нужно. Объединение во взглядах необходимо. Так и в нашей пастырской работе объединение нужно, потому что каждый будет делать то, что существенно важно... Я не раз высказывал свои взгляды на пастырский труд, и вы его знаете. Приходится повторяться в этом вопросе. Этот вопрос так важен особенно в нынешнее тяжелое боевое время. Теперь воздвигнута война против Церкви.
         Ополчились сектанты с такою стремительностью, что не успеешь оглянуться, как они уже испортили святое дело. Особенно взять бойкие пункты, такие как: Одесса, Саратов, Царицын и другие города. Здесь пропаганда и натиск сектантов стремителен. И нужно во всеоружии встретить этот натиск... Дружная пастырская работа должна быть на первом месте. Я готов поощрять труды духовных работников, но мне хотелось нечто другое.
         Я обращаюсь к вашей совести и долгу пастырского служения, обращаюсь не мертвой бумагой, а лицом к лицу, как к живым, отзывчивым соработникам в деле пастырского служения. Время требует самоотверженного труда, и труда пастырского в чистом виде. Ведь пастыри — руководители народа, им вверено многое, и они могут сделать многое. Но иногда у пастыря является искушение. Общество тоже хочет влиять на народ и приглашает пастыря для совместной работы. Пастырю в этом случае должно быть настороже. Сообразить нужно: не хотят ли им воспользоваться только для привлечения народа, а его роль сводят к самому жалкому положению. Иногда хотят сделать благотворительное дело: ну, например, собрать средства в пользу приюта. Делают литературно-вокальный вечер с танцами, приглашают пастыря сказать что-нибудь, а после — танцы-аллегри, музыка, пение романсов... Соберут они, положим, 200 рублей, но эти деньги хотя и идут на благотворительность, к чему они?
         Эта лепта неприятная, сатанинская. Сколько душ на этом вечере развратится! В Саратове в пользу благотворительности плясала босоножка в невозможно наглом костюме, с срамными движениями... Но к чему же эта благотворительность, если она соблазняет и развращает души?..
         Возьмем общества трезвости, заведенные светскими лицами с участием духовенства. Духовенство играет там жалкую роль, и вокально-музыкальные занятия светских лиц прямо уничтожают их работу. Есть другие общества трезвости в церковном духе — те другого покроя, и от них можно ожидать большой пользы.
         Задушевные беседы пастыря, посещения домов прихожан, увещания, советы, общая молитва, общее ревнование о храме, приходе — все это большой плюс и даже целая единица в общей духовной работе. И если общество желает этой формой развивать народ, так пусть отдает пастырям все дело. Дело примет свою настоящую церковную окраску. Теперь, когда сектанты хвалятся своей организацией, своей пламенной работой, нужно пастырям ближе стать к прихожанам. В приходе есть религиозно настроенные люди, болящие душой о развитии ужасного религиозного бедствия — сектантства. Необходимо призвать к работе этих любителей православной красоты, организовать их и завести кружки ревнителей православия. Особенное внимание нужно обратить на школы... Я бы желал, чтобы наши церковно-приходские школы носили профессиональный характер, то есть были бы миссионерскими. Тогда хозяевами этих школ, без сомнения, всегда были бы пастыри, которые могли бы воспитывать народ в надлежащем виде. И посторонние деятели не имели бы влияния на духовное дело...
         Дело так нужно поставить, чтобы не было ущерба в пастырском деле по существу, чтобы не было ущерба в религиозно-нравственном воспитании и обучении народа.
         Я не желаю такого отношения, что ждут, когда будет предписание, когда пришлют бумагу; предписание — само собою, оно идет своим порядком и вызывается явлениями общепастырской епархиальной деятельности, — но я желал бы, чтобы пастыри по чувству пастырского призвания, как главные лица в приходе, через кружки ревнителей организовали то здоровое, религиозное, воодушевленное общество, которое в кульминационной борьбе с язычеством и сектами осталось бы стойким и сильным, способным выдержать стремительный натиск. Языческая и сектантская рать распространяется быстро, и я предчувствую тяжелые времена для пастырей и пасомых. Если пастыри будут рассуждать по душе, искренно, то нельзя не заметить, что происходит то, что описано у евангелиста Иоанна Богослова в Откровении. Это шествие языческой мглы подготовляет нас к тяжким временам — шествию антихриста. Это замечали лучшие провидцы и наш дорогой батюшка отец Иоанн Кронштадтский. Антихрист вступит в борьбу с Церковью, и подготовительное время начинается. И верующим людям нужно встретить антихриста во всеоружии: в добрых делах, ревности по вере, настроенности, подвиге и трудах. Если так верующие должны приготовить себя, то пастырям и вовсе надо отвергнуть, возненавидеть удовольствия — пьянство, картежные игры, музыку и др. Время не Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича, думавших только об ужине и обеде, а время подвига и воздержания. Если бы время было спокойное, то довольная, покойная жизнь была бы не вредна, а теперь вредна и преступна. Не нужно терять дорогого времени, а нужно использовать святое религиозное дело.
         Антихрист надвигается — пастыри, будьте настраже святого дела: ободряйте, учите, проповедуйте и не молчите.»^
  • 8      «Вы, Владыка святый, видели сами, с какой верой и любовью относились мы к нему, как к рабу Божию, — писал он. — И теперь мы по-прежнему думаем, что он имел благодать Божию, а также и теперь еще трудится духовно во спасение ближних. Но многие факты из жизни его, за последнее особенно время, показали нам совершенно убедительно, что враг рода человеческого использовал, так сказать, эксплуатировал, самую его благодать, добытую предшествующими подвигами его пред Богом.
         Григорий Ефимович, очевидно, не вынес всей той тяжести высоты, на которую восшел (разумеется Двор), и вообще не вынес всего того ненормального, огромного (чуть ли не абсолютно непогрешимого) положения, на которое поставили его почитатели неопытные. В последнем, должен искренно теперь сознаться, виновен был раньше по части и я лично — своим сверхмерным доверием решительно ко всему, что Г. Е. говорил или делал, доверием, которое глушило (нередко против тайного моего голоса сердца) всякую возможность того, о чем говорил апостол Павел: “смотрите, как опасно ходите”, — т.е. рассудительно-спокойного, критического отношения, — с молитвой к Богу.
         Теперь же не так: повторю, решительно выяснилось, что Григорий Ефимович стал на опасный путь преувеличенного о себе самомнения (или, как он сам выразился, самонадеянности).
         Подробно сейчас нет возможности писать обо всем. Скажем лишь, что мы ему прямо говорили уже обо всем — и еще будем говорить. Но, к величайшему прискорбию, он (что естественно и необходимо у уклонившегося в самонадеянность) сознает свою опасность и неправильность лишь умом, — точнее, языком, — но не внутренним человеком. Он самооправдывается — что вполне доподтверждает (см. Авву Дорофея) его неправильность. Поэтому — с полным убеждением и глубокой серьезностью, — отвечая пред Господом (сознательно и спокойно говорю сие), просим Вас, Владыка святый, держаться пока серьезной осторожности во всем по отношению к Г. Е-чу, а больше всего молиться за него и всех нас: иначе возможны неожидаемо огромные последствия. Все это — усердно просим и решительно надеемся — Владыка, Вы сохраните в полнейшей пока тайне от всех, и тем паче пока от Григория Ефимовича. Молитесь за всех нас!
         Подробности и дальнейшее движение дела — опишем после, а также — и те факты, на основании которых мы действуем и которые, несомненно, неизвестны Вам, Владыка.»^
  • 9      «Тяжкое и нестерпимое бедствие, переживаемое ныне Россией
         Все быстрей и сильней движется пестрая и широкая, охватившая всю Россию волна еретических, сектантских и чисто языческих противорелигиозных течений, никем и ничем не сдерживаемых на пути; повсюду в наши места эта волна из дальних, видно, краев — из-за границы, из Петербурга, из западных губерний — приносит и религиозно-зловредную заразу, и ее распространителей, различных лжепроповедников, книгоношей, агитаторов и других религиозных смутьянов, и ширится и растет религиозная смута, а еретические и сектантские агитаторы со всеми иными религиозными смутьянами свободно устраивают разрешенные и не разрешенные им религиозные “банкеты” и “митинги”, на которых со всею наглостью хулят они и осмеивают православие и Православную Церковь, общее учение веры христианской, все догматы и истины вероучения христианского, издеваются над святейшими именами и лицами Спасителя, Божией Матери, Иоанна Предтечи и других святых... Боже наш! Боже наш!.. Что это такое?! Неужели на нашей земле не стало уже православного народа, нашего русского, верного своей истории народа, неужели нет у нас больше никаких православных властей из русских людей и ни у кого нет никакой действительной силы, ни энергии, ни надлежащей власти, чтобы сдержать эту мучительно гнетущую дух народа и глубоко оскорбительную религиозную смуту? Неужели все, кому вручена на земле власть от Бога, решили не только ослабить, но и совершенно предать на попрание и поругание священную и Богоучрежденную власть, господство и внутреннюю силу православной веры и Церкви?.. Неужели эти, все же, вероятно, русские люди не страшатся гнева Божия: неужели не вразумила их ужаснейшая Божья кара, разразившаяся над Россией в виде особой всероссийской Мессины, начавшейся глубоким политическим провалом от Японской злополучной войны и длившейся затем несколько лет, вплоть до 1908 года, в виде революционно-вулканических ударов, междоусобиц, смут и других эксцессов революции: провал и революционно-вулканические извержения погубили ведь многие сотни тысяч народа русского, кроме женщин и детей, не считая ужасного и повсеместного обнищания всего народа и всей нашей страны?.. А самое бедствие итальянской Мессины [Итальянский город Мессина был почти полностью разрушен во время землетрясения в 1908 году, когда погибло около 60 тысяч жителей.], по своим ужасам не поддающееся описанию, — это поистине грозное и решительное выступление карающей власти Всемогущего Бога против власти мира и наглых оскорбителей Божьего достоинства и Божьей власти на земле?! Неужели все это никого из наших русских носителей светской власти не вразумляет, никого не страшит?! О, постыдное бесстрашие, постыдное мужество и позорная храбрость терпеть нестерпимое оскорбление в самом святилище своего собственного верующего духа, допускать наглые разбойнические удары в самое святое святых нашей великой Матери — Православной России и нашего родного и дорогого отца и брата — боголюбивого народа русского: это жалкое бесстрашие свойственно лишь самоубийцам и обезумевшим детоубийцам — и, точно, как бедное дитя, верный Богу народ предается теперь пред лицом всего мира на самое ужасное заклание — к вечной его погибели; и те, кому вверено оберегать его жизнь, сами теперь своими же руками открывают пред разбойниками сокровенные и священнейшие чувствилища души этого всемирного Божьего дитяти, как бы заботясь о том, чтобы удар был верным и смертельным!.. У, как страшно, как страшно становится за все совершающееся на Русской Земле!.. И невозможно... Нет, невозможно нам ждать помилования и спасения России — а скорее новой ужаснейшей кары, новых ужаснейших бедствий, ибо мы сами пред лицем всего мира предаем и святейшее Имя и власть Божию на всеобщее поругание и глумление, сами вместе с тем лишаем себя жизни!.. У, какая во всем этом непроницаемая тьма, не видно просвета, ни выхода вокруг, — точно особой, какой-то таинственной революционной забастовкой вдруг прерваны все сокровеннейшие связи, все нити духовного единения и общения людей русских на русской земле, вдруг прекращены все правильные и законные пути сообщения с самим центром — с душою всей России, объединяющей в себе и силу, и власть светскую и духовную — с священнейшею властью и сердцем Помазанника Божия: где этот наш светоч жизни русской, где этот Богом данный всероссийский маяк, который помог бы нам проникнуть к просвету, к спасительному выходу сквозь эту черную и страшную тьму новой и исключительной ночи революционной, покрывшей и окутавшей вновь бедную Россию?! Где этот всеми благоговейно чтимый ангел — архистратиг России — “ревнитель и защитник” нашего Всероссийского духовного света — веры и Церкви, наш обожаемый русский православный Царь-Самодержец? Таинственная тьма и смута новейшей революции будто сокрыла, заволокла какой-то мглою его священный лик вдали от нас: видно, трудно ему слышать нас, трудно ему, видно, и довериться нашему зову и воплю и подать нам свою царственную руку помощи, ибо око его царское, так еще недавно глядевшее в Церковь непосредственно через Святейший Синод и руководившееся его церковным разумом и таким же освещением всех церковных дел, теперь почему-то — к величайшему горю России — принуждено руководиться особым, искусственным освещением тех же дел, заимствуемым то в группе первых государственных чиновников, то в группе уполномоченных государственных деятелей, а между тем, как опыт показал, понимание и освещение дел церковных со стороны названных групп ни в какой степени не могут заменить понимания и освещения со стороны Высшего иерархического священноначалия церковного и со стороны разума и верующего сердца самого Помазанника Божия: искусственное государственное освещение функций церковных идет прямо вразрез с вековыми Богоустановленными основами и церковно закономерными свойствами Православной Церкви — этого Всероссийского Светоносного Источника, духовно озаряющего многомиллионную семью верующего народа русского. И неужели основные государственные законы державы Российской так в корне изменены, что Всероссийский Царь-Самодержец не властен уже почему-то сноситься с Православною Церковью непосредственно чрез своего уполномоченного слугу — обер-прокурора, а должен подчинить его сначала разным директивам и коррективам Совета Министров и Государственной Думы?!
         А между тем, посмотрите, ведь Высочайший Двор и Дом Царя земного находится под непосредственным наблюдением и руководством самого Царя; так неужели же Высочайший же и Святейший Двор и Дом Царя Небесного, милостию Божиею поставленный среди великой и святой Руси, среди великого православного народа русского не заслужил и не заслуживает особого и при том непосредственного наблюдения и попечения со стороны самого православного русского Царя?! Неужели это величайшее Небесное Царство — Царство Христово может быть в той или иной мере подчинено группе государственных чиновников и других светских деятелей государственных — часто разноверов, и хотя благонамеренных и сведущих в государственном отношении, но всегда почти весьма мало преданных благу Церкви и еще менее сведущих в законах и задачах ее благодатной жизни и деятельности? О, величайшее всенародное горе, величайшее общее бедствие переживает теперь Россия и многострадальный русский народ — и нет помогающего, нет спасающего! Присмотритесь ближе, глубже, и вы увидите, что мы переживаем теперь такие экономические, и нравственные, и религиозные условия жизни, какие бывают лишь в эпоху действительного пленения народа верующего каким-либо иноверным или даже прямо языческим народом: в самом деле, наш православный русский Царь и русский народ отнюдь не могут в настоящее время предупреждать и останавливать общее народное горе и общие народные бедствия религиозно-нравственного характера — они могут, повидимому, лишь оплакивать их тяжкие последствия.
         Вот, например, лишь после возмутительной травли, глумлений, издевательства, всякого рода преследований, клевет, всеобщего позора пред всей Россией, после того как до самой смерти мучительски влачили святого мужа в карикатурах, в сказках, в газетных повестях, статьях и стихах, на частных домашних игрищах и на театральных подмостках, — тогда лишь дорогие останки великого и святого старца, священномученика и богоносца, дорогого батюшки отца Иоанна Кронштадтского отданы были православному русскому Царю и народу, и в это лишь время как бы слегка смолкло пленившее нас дикое и темное полчище врагов-изуверов; и Царь и народ могли тогда мирно склониться пред гробом святого мужа и в глубокой благоговейной скорби оплакивать его кончину и перенесенные им при жизни страдания и тяжкие бедствия: только в этот момент они могли отдаться единственно для нас родному теперь и общему чувству — чувству горя, скорби и слез: разве это не то подлинное состояние души народа, которое одно вполне достаточно и ярко рисует действительное пленение России дикими и безбожными языческими изуверами нового времени?! Да, так варварски поступило с нашим русским святым мужем пленившее нас новое агарянское безнациональное племя, живущее на Русской Земле, — но выясняется теперь, что точно так же оно готовится поступить и со всею Православною Церковью Российской, — то были лишь отдельные толчки и удары, то были предваряющие предзнаменования, глубоко печальные и возмутительные... Но одновременно с этими ужасными и возмутительными предзнаменованиями безбожные и дикие агаряне нашего времени направили уже густые тучи своих отравленных злобою стрел, густые тучи всякого вражеского огня и дыма против всей Православной Церкви, православно-верующего народа русского и его пастырей. Вот видим мы уже, как снимают они все законные преграды и препоны, направляют на самые основы нашей православной веры и Церкви широкую и мутную волну ересей, раскола, сектантства, языческой философии, перемешанных с наглой критикой, глумлениями, насмешками и издевательствами над всей Православной Церковью. И таким образом уже готов теперь и растет все больше и больше особый вид революционной смуты — смуты религиозной; и в этом же религиозном духе особый революционный натиск или плен агарянский уже теснит народную душу и угрожает ей полным религиозно-нравственным опустошением для цели будущей, какой-либо пьяной русской революции вроде Пугачева или Стеньки Разина. Что же?! Видя и прозревая все это, неужели мы будем долго находиться в своем постыдном бесстрашии и с позорным мужеством будем сносить от своих революционно кровожадных пленителей и религиозно-нравственных угнетателей все их подлые и гнусные издевательства над нашими священнейшими заветами и святынями нашей отеческой веры и религиозно-нравственной жизни? Да, со скорбью скажем снова: просвета пока не видно вовсе. А между тем бедствие наше и горе народное еще более отягчается тем типично русским среди служилых людей обстоятельством, что наши русские государственные мужи, гоняясь за проведением во всю русскую жизнь исключительного принципа государственного и исключительной закономерности государственной, совершенно не хотят понять и признать возможности и необходимости существования в Православной Церкви особой, ей одной свойственной закономерности: они с непримиримым упрямством стремятся проводить свой властный, чисто государственный принцип закономерности политической и даже полицейской в религиозно-интимные и даже благодатные сферы жизни и деятельности, чисто церковные и религиозно-нравственные: они в этом случае, к великому горю Православной России, сознательно или бессознательно — вернее же, по русско-служилому упрямству своему — объединяются с врагами или действуют по крайней мере совершенно в руку врагов православной веры, врагов русского народа и самого же Русского государства. И вглядитесь вы — в этом ослеплении и затмении свои люди бьют своих, терзают их, мучают, преследуют. И таким образом в нынешнее время, как и в прежнее, чисто внешнее, революционное время, выявляются все черты смутного или революционного времени, с своей характерной междоусобной бранью и даже кровопролитием в форме тягчайших и мучительных страданий верующего духа и сердца. Итак, по-прежнему “несть мира, несть ослабы, несть успокоения в домех наших, ниже во градех и весех наших...” Саратовский епископ Гермоген»^
  • 10      «В бытность Вашу в городе Саратове в сентябре месяце прошлого года я обещал Вам доставить сведения о причинах натянутых отношений, установившихся в последние годы губернаторской службы в городе Саратове графа С.С. Татищева между мною и им, и — факты, устанавливающие невиновность, так сказать, мою в этих, во всяком случае ненормальных, взаимоотношениях между светской и духовной властями в пределах одной губернии... К сожалению, множество миссионерской работы по епархии и связанный с этим обстоятельством недостаток времени препятствовали мне до сих пор исполнить данное мною Вам обещание. Да и теперь, побуждаемый и даже вынуждаемый к этому распространившимися в Саратове, и вероятно уже дошедшими до Петербурга, лживыми слухами о мотивах оставления графом Татищевым поста Саратовского губернатора, я по необходимости буду краток, отлагая подробное изложение всех обстоятельств дела до более благоприятного времени.
         Часть саратовского общества полагает, что граф Татищев ушел из Саратова вследствие того, что будто бы я позволял себе вмешиваться в губернаторскую деятельность графа С.С. Татищева, вторгаться в чуждую и не принадлежащую мне сферу губернаторских действий и распоряжений, якобы нарушал предоставленные губернатору законом права и преимущества, подрывал авторитет его в губернии и вообще будто бы оказывал противодействие графу в указанной ему законом сфере деятельности.
         Смею Вас уверить, глубокоуважаемый Петр Аркадиевич, что ничего подобного, что распространяется про меня злонамеренными людьми, я никогда не позволял себе и — думаю — никогда не позволю себе. Я никогда не вмешивался в действия губернатора и его гражданские распоряжения по губернии. Напротив, граф Татищев всегда встречал с моей стороны самое предупредительное и внимательное отношение: в тех случаях, когда, по моему разумению, нужно было оказать помощь графу как губернатору, я всегда оказывал ему, насколько мог, помощь...
         К удивлению, такое мое всегда доброжелательное и — скажу прямо — сердечное отношение к графу встречало с его стороны недружелюбное и даже какое-то высокомерно-пренебрежительное отношение ко мне...
         Граф С.С. Татищев за время своей губернаторской службы в городе Саратове оказывал положительное противодействие мне при проведении мною в жизнь и осуществлении самых законных и полезных пастырско-церковных мероприятий. Так им, графом Татищевым, не раз и не в одном уезде были запрещаемы религиозно-нравственные и патриотические беседы в церковных школах, несмотря на то, что эти беседы в школах устроялись по указаниям и требованиям Училищного совета при Святейшем Синоде. Неоднократные мои обращения по сему поводу к графу Татищеву были оставляемы им без всяких последствий. Кроме того, граф Татищев чинил положительные препятствия к деятельности учрежденного мною Православного Братского Союза русского народа, не только не оказывая поддержки основываемым мною по селам отделам Союза, не только не оберегая членов Союза от травли со стороны злых, порочных и анархически революционных элементов сельских обществ, но положительно выставляя их на посмеяние и насмешки этим элементам.
         Было бы долго и, пожалуй, мелочно перечислять все случаи открытого противодействия графа Татищева моим распоряжениям и мероприятиям по епархии; скажу только, что это противодействие графа Татищева моей деятельности — вылившееся к концу его губернаторской деятельности в форму открытой борьбы со мною — велось им не только, что называется, по фронту, но и по всем линиям и завершилось заключительным завещанием его своим сослуживцам и преемникам вести беспощадную борьбу со мною до конца, сделанным им при отъезде его из города Саратова.
         Вняв этому завещанию, бывший, как теперь выяснилось, вдохновитель графа Татищева в борьбе со мною, временно исполняющий должность Саратовского губернатора, Саратовский вице-губернатор П.М. Боярский тотчас же, по принятии бразд правления, повел против меня решительную и непримиримую атаку.
         Не побывав у меня ни разу, П.М. Боярский 10 января сего года шлет мне бумагу с приглашением меня или моего уполномоченного прибыть в тот же день в Губернское правление на совещание по поводу празднования 19 февраля дня 50-летия освобождения крестьян от крепостной зависимости, совещание, устраивавшееся в силу циркулярного распоряжения Вашего Высокопревосходительства.
         Не надо быть преувеличенного мнения о престиже архиерейской власти и сана, чтобы понять, что приглашение архиерея, без предварительного переговора с ним, в Губернское правление как простого чиновника есть или невежество, или намеренное желание оскорбить архиерея.
         Поняв таким образом бумагу П.М. Боярского, я в тот же день послал ему письмо следующего содержания: “Глубокоуважаемый Петр Михайлович. На письмо Ваше от 10 января сего года за № 5 я нахожу для себя возможным лишь переговорить лично, ибо со стороны Святейшего Синода никаких новых распоряжений о праздновании 19 февраля не было, в письме же Вашем ничего определенного о содержании циркулярного распоряжения министра внутренних дел не сказано, и потому лицу, которое могло бы быть уполномоченным с моей стороны, я никаких определенных указаний дать не могу. Поэтому вновь прошу Вас, глубокоуважаемый Петр Михайлович, посетить меня для личных переговоров по названному в Вашем письме вопросу, тем более что я имею весьма достоверные сведения из среды общества касательно возможных осложнений в отношениях как самого общества, так в особенности молодежи к торжеству празднования 19 февраля”.
         Еще ранее, однако, этого приглашения П.М. Боярский допустил по отношению ко мне такое действие, которое я не могу рассматривать иначе, как желание вести... завещанную ему графом Татищевым... борьбу со мною. Дело в том, что еще при графе Татищеве у нас возник вопрос о замещении священнической вакансии при церкви Саратовского исправительного арестантского отделения. Так как граф Татищев не был согласен на назначение к этой церкви моего кандидата — священника Казанской города Саратова церкви... а я не считал достойным этого места предложенного графом Татищевым кандидата... рекомендованного графом не в силу личных достоинств и заслуг этого священника, а вследствие родственных связей его с одним из чинов жандармской полиции, то я предложил П.М. Боярскому — уже после ухода из Саратова графа Татищева — избрать на должность священника церкви Саратовского исправительного арестантского отделения кого-либо из наличного состава священников города Саратова, приняв, конечно, во внимание согласие их на занятие означенной должности. В ответ на это мое предложение я получил от П.М. Боярского буквально следующее письмо: “Ваше Преосвященство, милостивый Архипастырь... уведомляю Ваше Преосвященство, что... мною вместе с сим священник Серафимовской города Саратова церкви... назначен священником Николаевской церкви при местном исправительном отделении, как заявивший отказ от священнического места при Серафимовской церкви”.
         В этом письме не знаешь чему больше удивляться: намеренному ли закрыванию Боярским глаз на права архиерейской власти или сознательному желанию его обидеть, оскорбить архиерея. Я не допускаю мысли, чтобы П.М. Боярский не знал, что назначение на священнические места, где бы таковые ни находились, законом предоставлено архиерейской власти... Между строк этого письма я читаю как бы следующие слова Боярского: Вы были недовольны графом Татищевым... Но он поступал с Вами слишком мягко и во всяком случае не так, как бы следовало поступать. Теперь мы уже не будем церемониться с Вами, и вот на первый раз я преподношу Вам этот сюрприз. Вы видите, Петр Аркадиевич, как безо всякого с моей стороны повода светская власть в городе Саратове в лице бывшего губернатора и нынешнего вице-губернатора намеренно и сознательно вовлекает архиерея в какую-то совершенно неприличную и соблазнительную борьбу ведомств, чтобы потом хотя бы с призрачным основанием говорить: Саратовский архиерей не ужился с одним губернатором, теперь не уживается с его временным преемником, значит, он вообще неуживчивый человек. После всего сказанного о неприязненных отношениях ко мне высшей гражданской власти в городе Саратове — отношениях, являющихся выражением целой строго продуманной системы, будет неудивительно, если и вновь назначенный в город Саратов губернатор — в случае если он проникнется духом и направлением этой системы — будет относиться ко мне по примеру своих предшественников: графа С.С. Татищева и П.М. Боярского, дабы, искусственно вызывая к жизни разного рода инциденты, снова создать конфликт между светской и духовной властями в городе Саратове и тем окончательно установить за мною репутацию неуживчивого архиерея...»^
  • 11      «Имеющиеся в моем распоряжении сведения об отношениях, установившихся между Вами и Саратовским Преосвященным Гермогеном, — писал П.А. Столыпин П.М. Боярскому, — свидетельствуют о том, что с самого начала вступления после графа Татищева в управление губернией Вы усвоили совершенно неправильный тон в деловой переписке и личных сношениях с Преосвященным. Так, не побывав у епископа ни разу, Вы 10 января сего года письменно пригласили его в Губернское правление на совещание по поводу устройства юбилейного празднования 19 февраля, хотя высокий сан архиерея обязывал Вас отнестись к нему в данном случае с надлежащим вниманием и уважением. Кроме того, Вы, не считаясь с тем, что лишь власти епископа по каноническим правилам принадлежит право определения на священнические места, собственным приказом назначили нового священника к церкви исправительного отделения, тогда как Вам надлежало просить епископа утвердить избранного Вами кандидата.
         Этим нарушением прерогативы Преосвященного Вы также проявили отсутствие такта и выказали незнание лежащей на Вас, как высшем представителе гражданской власти в губернии, обязанности поддерживать достоинство и авторитет высшего представителя Церкви. Такой образ Ваших действий я вынужден поставить Вам на вид»^
  • 12      «Наступившая с назначением Целебровского инспектором семинарии заметная перемена воспитательного режима оказалась тяжела для привыкших к вольностям учеников, — писал в отчете ревизор Святейшего Синода, — и особенно для тех из них, которые, отличаясь либеральным образом мыслей, совершенно не сочувствовали задачам и целям семинарского образования; эта перемена, как бы подтвердив в глазах учеников их недоверчивое отношение к самому назначению Целебровского на должность инспектора, постепенно усиливала начатую с самого начала учебного года агитацию против инспектора среди учеников, которая прежде всего и привела к демонстративной выходке учеников в семинарской церкви 26 сентября. В этот день в семинарском храме по случаю храмового праздника совершал богослужение сам Преосвященный Гермоген; по его распоряжению молебное пение после литургии исполнялось общим пением всех воспитанников; и вот, когда в обычное время провозглашено было многолетие Святейшему Синоду и епархиальному Преосвященному, ученики ответили демонстративным молчанием (многолетие пропели одни священнослужители); а затем, когда по окончании молебна владыка обратился к ученикам с обличительною речью, по местам в ученических рядах слышалось демонстративное покашливанье и шарканье по полу ногами»^
  • 13      «Сегодня вспоминаем мученическую кончину дорогого, незабвенного друга во Христе, Алексея Ивановича... Это был отец семинарии по долгу службы своей и истинный пастырь по духу. Ведя вверенное ему юношество к пастырству, он сам проникался всеми дорогими заветами пастырства и недалек уже был от принятия священного сана. Безжалостная и крамольная рука злодея прекратила жизнь его. Со смертью Алексея Ивановича семинария лишилась отца и главного руководителя... Безумная крамольная пропаганда проникла через стены семинарии, посредством льстивых и обманных речей нашла среди молодого и неопытного юношества благоприятную почву, создала здесь целую революционную библиотеку и привела, наконец, к этому ужасному событию. Опомнитесь, русские люди, и вы, воспитанники семинарии. Вдумайтесь серьезно в то, что сулит вам революция и что дает на самом деле. Сулит счастье, житейское довольство, материальную обеспеченность, свободу — а несет с собою мрак, кинжал и смерть.
         Обещает создать счастье на несчастье других. И наша несчастная семинария, поддавшись льстивым и обманным уверениям крамольников, надолго обречена теперь нести тяжелый крест презрения, ужаса, недоверия среди других учебных заведений и в обществе. По тяжести совершившегося в ней злодеяния она заслуживает не только быть закрытой на год, на два года и более, — она должна быть совершенно стертой с лица земли. Не нужно совсем такого учебного заведения, среди которого вырастают... отцеубийцы и матереубийцы... И только Божественное милосердие, щадящее целые города ради нескольких праведников, в них обретающихся, побуждает и заставляет и нас щадить семинарию ради тех немногих, непричастных к убийству своего отца и воспитателя воспитанников. Только искреннее, нелицемерное покаяние и полное исправление в своем поведении воспитанников может сохранить семинарию. К этому покаянию и исправлению я вас, дети, и призываю; призываю, любя, жалея вас, и желаю вам искренно одного блага; призываю, ибо знаю, что не совсем еще улеглась среди вас крамольная буря и доселе продолжает выражаться в грубых отношениях к своим наставникам и воспитателям. Будьте сами на страже своих интересов. Гоните от себя прочь тех товарищей, которые несут с собою смерть вашему учебному заведению; боритесь с этими злодеями и будьте готовы понести за это святое дело даже и страдания. К дружной, объединенной общностью интересов, воспитательной работе призываю и всех наставников семинарии... Нужно постоянно иметь в сознании и то, что если хорошо и благородно умирать за идеи, за политические убеждения, за Родину и Отечество, тем более высоко и свято умирать за заветы Христа и Церкви Православной. Нужно уметь вовремя останавливать всякое проявление своеволия, дерзости и распущенности юношества, как и вообще родителям уметь вовремя прививать своим детям хорошие навыки, религиозное чувство и доброе поведение. Ведь, по существу, проста и несложна наша земная жизнь. Не нужно особых философских систем и размышлений для того, чтобы жизнь эту сделать осмысленной, счастливой и довольной, — нужно просто приучать себя и детей своих к порядку, труду и благоповедению.
         Пусть же смерть дорогого Алексея Ивановича послужит семенем возрождения нашей семинарии.
         Она вскрыла гнойные язвы семинарии. Для этой цели она, может быть, Богом и была попущена. Сам покойный отчетливо сознавал грозившую ему опасность, но служебный долг и вера во всеблагий Промысл Божественный побудили его сказать на мое предложение своей посильной помощи: “Да будет на мне воля Божия”. Будем верить, что новые начальники семинарии последуют примеру мученически скончавшегося Алексея Ивановича, мужественно и неустрашимо будут исполнять свой служебный долг и с корнем вырвут революционную гидру из стен семинарии»^
  • 14 Впоследствии епископ Соликамский, викарий Пермской епархии Феофан.^
  • 15      «Мы не можем воспроизвести эту живую речь Владыки в подробности, — писал священник-очевидец, — почему и припоминаем лишь ее главные мысли. Владыка говорил приблизительно следующее. Знаменательно настоящее священное собрание верующих в день сошествия Святого Духа на апостолов. Цель его — объединиться верующим людям, православным пастырям и мирянам, в живую Церковь Христову для защиты ее и веры православной от врагов, ныне утверждающих, что Церковь Православная отжила свой век, что основы ее подгнили, что она безжизненна, что в ней уже не замечается проявлений благодатной силы Божией. Вина наша в том, что мы недостаточно внимательны к проявлениям благодатной силы Божией чрез пастырей Церкви, в Таинствах и других священных действиях, молитвах, благословениях.
         Мы не ведем, к сожалению, таких дневников или записей о проявлениях благодатной силы в наше время во Всероссийской Православной Церкви и в отдельных местных церквях и в приходских общинах наших. И разве только в конце жизни каких-либо подвижников или уже после их смерти вспоминаются и записываются чудесные их дела, совершавшиеся ими по силе Христовой. Не так было в Церкви первенствующей. Там знали и помнили все случаи благодатного действия Святого Духа.
         Ныне Церковь Христова, можно сказать, необъятна, но она разделена на отдельные местные Церкви и церковно-приходские общины; члены ее, к прискорбию, не имеют должной любви между собою, почему нам бы и хотелось в день проявления особой любви Божественной к роду человеческому, выразившейся в ниспослании Им Духа Святого на апостолов, объединить православных верующих людей вокруг своих приходских храмов, около своих пастырей для взаимного обмена мыслями по поводу современных церковных событий под руководством слова Божия.
         Всякая сила, в том числе и благодатная, должна найти себе приложение. Человек, воспринимая силу слова Божественного, для него написанного, делается причастником этой силы... Примеры святых угодников Божиих доказывают жизненность Церкви Христовой, ее уставов и догматов. Апостолы были первыми свидетелями или, выражаясь научно, первыми точками приложения силы Христовой в основанной Им Церкви, кроме, конечно, сына погибели Иуды Искариотского.
         Есть и в современной Церкви эти иуды и сыны погибели, которые с презрением относятся ко всему тому, что совершается в Церкви и что проповедуется в ней пастырями и архипастырями. А ведь они проповедуют то, что завещано Самим Христом и Его святыми апостолами, что затем утверждено на семи Вселенских Соборах...
         Со всех сторон окружена Церковь Христова врагами и предателями. Таковы: еретики, сектанты, безбожники, неверы. И это обстоятельство должно заставить объединиться не только пастырей, но и мирян совокупно с пастырями для защиты ее. При встречах с еретиками и сектантами в общих трудах, на пути, в дороге, защищайте, как умеете, свое достояние; не оставайтесь равнодушными слушателями хулы их на Церковь Святую. Ценность вашей защиты будет равна подвигу пастырства, ибо Господь ценит не сан и положение, а усердие и исповедничество. Того требует от нас самое время — тревожное, опасное, воинствующее. Не так должны вести себя мы ныне, как в былое мирное время, когда каждый спокойно спал и жил под своею смоковницею.
         Вера — наша сила. Вспомните смутное время в нашей истории. Предки наши только верою своею побеждали врагов. Дом Богоматери воодушевлял их защищать свою страну, а не наоборот. Сохраняя веру, они тем самым были уверены в скорой помощи Божией для сохранения целости страны, подобно тому как каждый из нас при нападении разбойников на дом постарается прежде всего спасти от насилия не имущество свое, а родителей и детей.
         Ради одних политических целей — спасения хотя бы своей страны — не следует дружить и сближаться с безбожниками, еретиками и сектантами. Иначе не только не спасем страны, а потеряем и самую веру, как это мы видим на примере Франции — этого гниющего трупа — развращенной и безбожной, которую не в состоянии уже спасти ни Жанна д’Арк, ни весь сонм духовных и нравственных подвижников этой несчастной страны. До какой степени пала Россия и уклонилась она от веры в безверие, мы не знаем, но глубоко верим, что возможен еще для нее поворот и возврат к вере отеческой, вере православной. Есть еще у нее сила, способная ее возродить и объединить в одно тело, это — Церковь Христова, это — святая вера православная...
         Если бы даже и у нас в России было уже то самое, что и во Франции, то и тогда не все еще для нее потеряно, ибо, во-первых, объединившиеся под покровом Церкви православные люди представили бы такую могучую благодатную силу, которая в состоянии была бы спасти ее от конечной погибели; во-вторых, Россия в случае гонения на святую веру выдвинула бы, несомненно, целый сонм мучеников, кровь которых была бы семенем возрождения России, и, в-третьих, не оставила бы ее благодатная сила и помощь, хотя бы ради немногих праведников, в ней оставшихся... Сразу хоронить Россию, не бороться с современным ядом неверия и безбожия было бы ошибочно и пагубно. Нужно объединение духовное, религиозное, церковное для спасения России. Нужно объединение для самовоспитания и совершенствования, нужно оно особенно и для нашего спасения. Во время эпидемии неверия нужно быть так же осторожным, как мы бываем осторожны во время какой-либо болезненной эпидемии. Но это объединение должно быть непременно под покровом Церкви Православной и объединять оно должно людей, одинаково верующих непременно во все то, что возвещено нам Спасителем, Его святыми апостолами и что утверждено семью Вселенскими Соборами... Все политическое должно быть чуждо сему собранию. Не может быть членом его и тот, кто, хотя именует себя православным христианином, однако выражает, например, сомнение в необходимости догматов или отвергает какую-либо часть православного учения, например, вечность мучений, троичность Лиц во Едином Боге и прочее...»^
  • 16 Елисавета Федоровна († 05/18.07.1918, Алапаевск), великая княгиня, преподобномученица; память 5/18 июля.^
  • 17      Общество диаконисс получило широкое распространение в ХIХ веке в Германии стараниями лютеранского пастора Т. Флиднера. К началу ХХ века в Германии существовало восемьдесят общин диаконисс с общим числом до двадцати тысяч человек. [Подробнее об этом см.: Материалы к житию преподобномученицы великой княгини Елизаветы. Письма, дневники, воспоминания, документы. М., 1995; в статье А.В. Постернака «К вопросу о присвоении сестрам обители звания диаконисс». С. 225—233.]
         Пытаясь не только возражать и протестовать против того, что считал неправым, епископ Гермоген предоставил свою аргументацию в письменном виде. Он писал: «Таким образом, женам и девам, выразившим одно видимое желание или обещание быть всю жизнь диакониссами, уже присваивается наименование “диаконисс по одеянию”: никаких других обетов, например духовно-нравственных, духовно-аскетических, вовсе не требуется. Но ведь почти “вся жизнь”, о которой упоминается в постановлении, находится в полном и безусловном распоряжении самих желающих быть диакониссами по одеянию. В самом деле, согласно уставу “обители милосердия” от новочинных диаконисс требуют лишь одного обещания служить обители, исполнять обязанности сестер милосердия, просвещения и т.п. — словом, требуется одна лишь внешняя — видимая сторона служения, именно: благотворение, врачевание, просвещение. А где же личные желания и чувствования? Где же вся остальная огромная часть души, все тело, вся остальная жизнь?.. Все это, очевидно, предоставляется безобразному хаосу собственных, чисто личных, ничем не удерживаемых стремлений плотских и душевных, а вследствие этого посвященная Богу часть души и жизни должна висеть над бездной страстей и предоставлена быть неверным стихиям...
         Никогда православное истинно церковное посвящение души и жизни человека на служение Богу не знало и не допускало такой зыбкости, такой поистине стихийной бесформенности и беспочвенности...
         Но скажут: ведь есть же устав обители милосердия, и он утвержден Святейшим Синодом; я прибавлю, что и устав “общества хоругвеносцев”, уставы различных благотворительных и просветительных братств благословляются и утверждаются церковною властью, также и уставы странно именуемого “сестричного братства”, “общества сестер просвещения” и т.д. и т.д.
         Но неужели же по этому одному признаку, например, и благотворительный “братчик”, и “братчик сестричный” должны быть удостоены сана диаконисского, если они просто лишь пообещают, по возможности, всю жизнь пребыть в принятом служении?!
         Где же гарантия “непорочности” служения, где внутренняя непререкаемая дисциплина и строгий соответственный порядок?.. Нет, внутренняя и внешняя животворная дисциплина Святого Тела Христова — Церкви не может освоить и сроднить с собою никаких бесформенных и безобразных, хаотических начал мирских, хотя бы и заключающих в себе благие намерения и стремления; они должны быть всецело претворены, мирские их элементы — плоть и кровь — должны быть во всей полноте своей осолены, освящены и повиты, как младенец, пеленами строгих священных обетов перед Богом и Церковью, и тогда только испытанная и избранная душа облекается в священно-церковный сан, будет ли это мужчина или женщина, — разница лишь в степени приближения их к алтарю Господню; и почему, в самом деле, женщине, в противность Православной Церкви, ее духу и правилам, стремятся навязать какой-то бесформенный, хаотический вид посвящения себя Богу?.. Нет, Святая Православная Церковь и женскую душу, стремящуюся к Богу, возносит и ставит как бы непосредственно перед лицом Самого Бога (во святилище пред алтарем); здесь Благодатная Святейшая Мать — Церковь собирает и объединяет разрозненные и рассеянные жизненные силы избранной, связывает, укрепляет, точно забронировывает их священными обетами полного и всецелого самоотвержения — в обетах девства, чистоты, безграничного послушания и смирения, освящает наитием Святого Духа, и душа, как готовая могучая ладья, имея руль заповедей, парус послушания, якорь веры и другие святые и спасительные качества и силы, небоязненно и безопасно шествует средь бурных волн безбрежного житейского моря, совершая служение Богу и ближним от имени Самого Бога и Его Святой Церкви; она чувствует радостный долг “приметаться” в часы свободные от труда всегда при святилище Божьем, как юная трепетная отроковица, посвященная Богу...
         В противоположность этому строго церковному, могучему и Божественному чину и способу служения Богу и ближним, все иные виды, вроде различных братств, сестер просвещения, сестер милосердия и т.п., хотя и переполнены бывают благими святыми начинаниями и задачами, но при этом весьма много оставляют свободы для личной самости, личных намерений, желаний, планов и т.п. И в этих, как вода, изменчивых условиях утлая ладья души без руля и без ветрил невольно и скоро подвергается неизбежной опасности погибели и исчезновения, и никакие молитвословия, ни святительское рукоположение при вступлении в мирскую обитель, ни молебны, ни скорое возложение крестов на перси юных дев, ни временный самочинно и своеобразно составленный устав обители и проч. — ничто не удержит, не спасет “рассвирепевшую” самость, если она не связана была обетами бесповоротными... истинными, если не была освящена и запечатлена благодатью Святого Духа...
         Поэтому Святая Православная Церковь, желая направить энергию и силы женской души всецело на служение Богу, Святой Церкви, страждущему человечеству, издревле подвергала эту душу должному и долгому испытанию, на перепутье ее подвига она освящала и благословляла ее святительской молитвой, предварительно связывала обетом чистоты хранимого ею девства, облекала в особое одеяние — как внешний знак будущего всецелого посвящения души и тела на служение Богу и ближним от имени Самого же Бога и Его Святой Церкви, — и только лишь после долгого испытания, в пожилом уже возрасте (в 40—60 лет или немного раньше по усмотрению епископа) дева или женщина, бывшая один раз замужем, желающая служить Богу в церковном сане диакониссы, была приводима к алтарю Господню, изрекала здесь пред Богом обет девства на всю жизнь, до своей смерти и тогда через архиерейское рукоположение наитием Святого Духа посвящалась в сан и именовалась диакониссой. Как один единственный (а не двоякий) был сан диакониссы, так и один единственный был литургический чин их постановления и посвящения: “Един Диаконисс чин к Церковному потребен был”…. (Св. Ипполит о преданиях апостольских, 7 и 8).
         О том, что был один единый, а не двоякий или троякий сан диаконисс, свидетельствуют канонические правила святых Вселенских Соборов: IV Вселенский Собор правило 15, VI Вселенский Собор правило 14 и 40 и святителя Василия Великого 18 правило.
         19 правило I Вселенского Собора, с толкованиями Занары, Вальсамона и Аристина, указывает на павликианских девиц, которые, однако, в Церкви Православной сопричислялись с мирянами.
         Таким образом, диаконисс, не испытанных предварительно долгим искусом, не дававших обета девства и чистоты и не посвященных архиерейским рукоположением пред алтарем церковным, вовсе не было никогда в Православной Церкви. Даже те девы, которые приходили в Православную Церковь от павликианской ереси, где от еретиков они именовались “диаконисами по одеянию”, все-таки, очевидно, давали обет чистоты, носили особое одеяние и готовились к принятию сана диаконисс по достижению надлежащего возраста; однако, сих дев, как не получивших рукоположения, Собор сопричисляет с мирянами. А сестры Марфо-Мариинской общины, являясь во всех отношениях совершенно мирскими, вовсе не дающие предварительного обета хранить чистоту, тем более вовсе не желавшие и впоследствии дать обет девства на всю жизнь и быть посвященными архиереем по древнему чину пред алтарем церковным, желают именоваться диакониссами. Устав Московской обители милосердия “почти совершенно тождествен с уставом” “сестричных братств”, “общин просвещения” и т.п., “отнюдь не заключает в себе ни малейшей попытки применения канонических правил и установлений к потребностям практической жизни, что могло дать повод, хотя бы рассматривать” “обитель милосердия” как корпорацию, сплошь состоящую из девиц и жен, правильно и сообразно с каноническими правилами готовящихся к принятию сана по достижению полного возраста; тогда бы такую обитель можно было бы наименовать “обителью православных церковниц”; но нынешний устав “обители милосердия” вовсе не дает для этого никаких оснований, так как вовсе для сей цели он не приспособлен, не разработан. Правда, это учреждение, по-видимому, является довольно благочестивым среди мирского общества, но оно же, повторяем, по организации своей и уставу совершенно подобно “сестричному братству”, “общинам просвещения”, “общинам милосердия” и т.п.; и таким образом, если сестрам “обители милосердия” присвоить наименование диаконисс, то почему же не могут претендовать на это наименование и “сестры” всех возможных “общин”, “братств” и т.п. ...И удивительно, что канонический, строго церковный чин диаконисс, ни одним соборным правилом не измененный, ни тем более не запрещенный, почему-то считают невозможным сейчас восстановить, а, напротив, не канонический, а прямо еретический чин учреждается вопреки православных канонов?..
         Ввиду изложенного, глубоко и искренно смиряясь пред Святейшим Правительствующим Синодом, как пред моим... иерархическим начальником, я вынужден, однако, был — истинно скажу — со слезами на глазах сделать надпись на протоколе Святейшего Синода: “Постановление признаю противоканоническим; особое мнение представляю на благовоззрение его Императорского Величества”. И воистину молю его Императорское Величество рассудить в нашем деле церковном и защитить благотворные и законные церковные установления, так как он, Самодержец, является “верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры и блюстителем правоверия и всякого в Церкви Святой благочиния” (64 ст. Основн. Зак. т. 1. ч. 1, изд. 1906 г.). Он же, Великий Государь, и в рескрипте своем на имя первоприсутствующего члена Святейшего Синода, Высокопреосвященного Антония, митрополита Санкт-Петербургского от 27 декабря 1905 года, благоволил выразить свою волю, чтобы некоторые преобразования в строе нашей отечественной Церкви произведены были на твердых началах вселенских канонов для вящего утверждения православия”.
         В двух моих докладах и в сем “Особом мнении” тщательно, по возможности, выяснена и вполне доказана мною полезность и даже необходимость восстановления чина диаконисс на строго канонических началах; и было бы крайне желательно дабы вопрос этот был вновь всесторонне рассмотрен в Святейшем Синоде»
         Сама великая княгиня Елизавета Федоровна в тот же день, когда Император наложил резолюцию на доклад обер-прокурора Святейшего Синода по этому вопросу, в письме к нему невольно полностью подтвердила правоту епископа Гермогена. Ее желанием и было создание внутри Русской Церкви особой благотворительной организации с различными отделами, которая была бы и не монастырем, и не мирской организацией, что и было создано лютеранским пастором Флиднером; это ввело бы в Православную Церковь неканоническую организацию, хотя и подразумевающую благотворительную деятельность, но не имеющую попечения о самом главном, о душах тех, кого она опекает, и тех, кто опекает.
         Великая княгиня Елизавета Федоровна писала Императору: «Ты понимаешь, для чего мы просили именование “диакониссы”, что по-гречески означает “служительницы”, а именно служительницы Церкви — для того, чтобы как можно яснее обозначить наше положение в стране как органа Православной Церкви, и когда замечания Гермогена были опубликованы в газетах, он бросил сильную тень о подражании протестантизму на нашу деятельность, на деятельность, которая проходит под непосредственным руководством нашего митрополита и при постоянном прямом контакте с епископами. Старцы из самых разных очень строгих монастырей и “пустынь” приезжали в нашу “обитель”, и мы имеем их молитвенную поддержку и благословение. Жаль, что Гермоген, прежде чем бросить несправедливое замечание в адрес нашей деятельности, вначале не ознакомился с ней. Теперь относительно замечания о том, что мы должны быть в полном виде “рукополож. Диак.”, — это также не было обязательным в древней Церкви, поскольку “посвящ.” сестры “по одеянию” существовали именно как живое “trait d’union”[cвязующее звено (фр.)] между Церковью и народом — это то, что сейчас так востребовано, и ты видишь, что Святейший Синод почти единогласно поддержал наше прошение как прошение об абсолютно желательном учреждении и органе, в котором Церковь сейчас остро нуждается.
         Поставление в “великих диаконисс” могло бы производиться, если это будет абсолютно необходимо, из первой, низшей категории. Я была настолько уверена, что ты знаешь все эти детали и согласишься с 8-ю голосами, что я написала только в последний момент, когда до моего слуха дошло, что якобы я колеблюсь. Конечно, я ни разу не подумала протестовать, я только хочу, чтобы ты узнал мое мнение. Аликс сказала в качестве одного из аргументов: “Св. Олимпиадой руководил св. Иоанн Златоуст”, но должны ли мы дожидаться некой святой Олимпиады и еще одного мудрого святого в качестве ее руководителя? Это была бы снова частица рая на этой земле, но ведь иногда смиренным, ничего не значащим существам Бог позволяет работать в Свою славу и для Своей Церкви, и их деятельность процветает по молитвам Его служителей и паломников, которые обретают утешение, и страдальцев, которые обретают покой, — разве это не так, дорогой! Вот простая женщина, которая искренне не мнит о себе, что она что-то значит, а имеет большое стремление и любовь к Церкви, и которая начинает свою работу и находит группу мудрых руководителей. Кажется, что польза, которую мы могли бы принести — невелика, но, наверное, Церковь должна поддержать нас и не бросать и, к счастью, большая ее часть это делает. Аликс находит [положение] нашего Сестринского дома абсолютно ясным, впрочем, это как раз то, в чем я не совсем с ней согласна, и все же, я надеюсь, поскольку наш “чин посвящения” утвержден некоторое время тому назад Святейшим Синодом, что мы, вследствие этого, займем прочное положение и что нас ясно и открыто утвердят перед страной в качестве церковной организации — организации Православной Церкви, — большего я не желаю. В любой день можно умереть, и мне было бы жаль, если такой тип обители — не совсем монастырь, и, безусловно, не простая светск. община — будет изменен. Люди, простые и бедные, когда их посещают мои сестры, слава Богу, принимают их хорошо и называют “матушками”. Это большое утешение, что они чувствуют наше монастырское основание. Все наши службы — в монастырском стиле, вся наша работа основана на молитве. Итак, надеюсь с терпением и по молитвам других, что наша скромная “обитель” будет процветать, и когда состоится “Собор”, мы сможем представить им работу, которую они единодушно поймут. Многие другие хотят присоединиться к нам и открыть маленькие “отделы”, и мы ожидали нашего утверждения в качестве “диаконисс”. Ну, посмотрим, Бог поможет, потихоньку и без робости мы будем работать. “Работай, и Бог будет соработать тебе”. Молись ты тоже за нас, дорогой, чтобы мы могли оказывать помощь твоей Церкви и утешение страждущим, ибо это является целью нашей жизни, полной молитвы и труда.» (Письмо написано на английском языке, подчеркивания в письме сделаны великой княгиней Елизаветой.)
         Настаивая на введении в Русской Церкви протестантского учреждения, Елизавета Федоровна вряд ли могла это и осознавать, потому что и протестантское мышление, и положительная оценка многих явлений исконно протестантской традиции, в которой она была воспитана, были для нее вполне естественны — неоткуда было и появиться прочной религиозной основе, имеющей своим источником православие, чтобы все это переоценить, не было в то время ясного канонического православного критерия, с помощью которого можно было бы произвести оценку протестантской традиции, тем более что эта разница может быть выражена не только в догматических формулах, но и в применении их, формируя разные традиции — в духовной, психологической и бытовой плоскостях. Можем ли мы сказать, что приходящий в Церковь от язычества или от безбожия человек сразу же изменится? И не будет ли он еще некоторое время опираться на суждения, имеющие корни в его языческом или безбожном прошлом? И какие еще его труды и помощь Божия ему потребуются, чтобы преобразиться в христианина? Но даже и ему это сделать легче, чем приходящему от инославных заблуждений, так как здесь волей-неволей человек будет оценивать многие явления своей прошлой жизни, внешне связанные с христианством, как положительные, а следовательно, и трудно преодолимые для их изжития.
         Одним из существенных аргументов, с точки зрения великой княгини, было одобрение ее проекта теми епископами, которым она рассказывала о планируемом ею учреждении, а также поддержка ее начинаний митрополитом Московским Владимиром, как она писала об этом: «Мы благословлены нашим митрополитом, который, конечно же, знает нашу жизнь»
         Трудно предположить, что митрополит Владимир не был в курсе того вопроса, о котором говорит епископ Гермоген, или, общаясь с великой княгиней, не знал ее религиозных настроений.
         Вероятно, в данном случае проявилось обычное в человеческом обществе лицеприятие, весьма досадное, когда оно сказывается в вопросах церковных: не будь Елизавета Федоровна великой княгиней, вряд ли митрополит Владимир стал бы и вникать в этот вопрос. Не сделал он и попытки показать ей, что некоторые ее пожелания имеют своим источником иную, не православную традицию, вероятно рассуждая так, что взрослого человека кардинально уже не изменишь.
         Восемь архиереев из десяти — членов Святейшего Синода — по разным и, вероятно, вполне благопристойным соображениям и чувствованиям оказались едины в одном — в безразличии в данном вопросе к интересам Церкви при разрешении неожиданно возникшего, но такого важного вопроса, как введение в Православную Церковь не предусмотренной ее канонами организации.^
  • 18      Впоследствии появилось много домыслов, исказивших происшедшее на встрече епископа Гермогена с Распутиным, но воспоминания очевидцев, написанные сразу вслед за событиями, говорят, что события развивались именно таким образом, как о том пишут Бадмаев в письме Императору и иеромонах Илиодор в январе 1912 года. Впоследствии Илиодор будет излагать события, значительно приукрасив их собственной фантазией.^
  • 19 Саблер Владимир Карлович (1847 — 1929) российский государственный деятель, юрист. В 1892 — 1905 годах товарищ обер-прокурора Св. Синода. В 1911 — 1915 годах обер-прокурор Св. Синода. Арестован в ноябре-декабре 1925 года. В 1926 — 1929 годах в ссылке в г. Твери.^
  • 20 Архиепископ Вологодский Никон (Рождественский Николай Иванович; 1851 — 12.01.1919), духовный писатель. С 1904 года епископ. С 1906 года епископ Вологодский. В 1912 году уволен по болезни от управления епархией и назначен членом Св. Синода. В 1913 году архиепископ, председатель Издательского совета при Св. Синоде.^
  • 21      Епископ Гермоген был уволен от заседаний в Синоде за то, что сделал нелицеприятное внушение Распутину, потребовав от него клятву, что он не будет посещать царскую семью и тем самым подрывать авторитет монархии и вмешиваться в государственные дела. Императрица, действуя через мужа, потребовала удаления епископа Гермогена из Санкт-Петербурга в Саратов. Обер-прокурор Саблер и послушные ему члены Синода сформулировали официально-приличную причину удаления епископа Гермогена, сославшись на его особое мнение по поводу диаконисс и чина отпевания инославных, а затем на обращение епископа Гермогена к Императору, чем якобы подрывался авторитет Синода. Перед Саратовской паствой епископ Гермоген оказывался, таким образом, неправомыслящим относительно церковных вопросов, обсуждавшихся в Синоде.
         Прежде чем уехать в епархию, владыка пожелал объясниться перед паствой относительно происшедшего. Поскольку постановление Синода было опубликовано, то и епископ ответил публично, через газеты. Поясняя существо дела, он был вынужден назвать и настоящую причину своего увольнения (и то уже после того, как об этом стало известно от других) — обличение Григория Распутина в распутстве и хлыстовстве. Так он понимал свой долг в защите интересов Церкви. Вероятно, примером ему послужили обличения Предтечей и Крестителем Господним Иоанном царя Ирода за Иродиаду и святителем Московским Филиппом — царя Ивана Грозного за беззакония. Епископ Гермоген обличил авантюриста Распутина, чье влияние, как показало ближайшее будущее, на кадровые перемещения в правительстве, от которого зависели судьбы миллионов людей, становилось все более и более значительным. Во всех этих случаях обличение власть предержащих не привело к переменам, обличаемые не переменили нрава, а обличители стали исповедниками. Однако и вся христианская жизнь — доколе она существует в рамках лежащего во зле мира — держится на исповедничестве — и в семье среди своих близких, и на государственной службе среди подчиненных или начальствующих.^
  • 22      Впоследствии, уже после отставки Саблера в 1915 году, хорошо осведомленный в церковных делах протоиерей Иоанн Восторгов писал о нем: «Предоставим будущему дать оценку отрицательной работы г. Саблера в области церковного управления. Теперь приведем на справку лишь главное и существенное для оценки той позиции, которую он занимал в последние годы. Прежде всего г. Саблер в 1905 году слишком ясно показал свою двойственность, столь опасную в вопросах принципиальных вообще, а в церковных в особенности, которая не обещала ничего утешительного в деятельности его на посту г. обер-прокурора. В начале 1905 года, во время болезни К.П. Победоносцева, которому г. Саблер обязан решительно всей своей службою и своим возвышением, исполняя в качестве товарища должность обер-прокурора Святейшего Синода, г. Саблер неожиданно повел свою личную линию в сторону приспособления и уступок в делах церковных якобы общественным течениям, а на деле — планам и намерениям графа Витте. Именно г. Саблер, а не иной кто, тогда согласился на обсуждение дел Церкви, помимо Святейшего Синода, в Комитете Министров; он тогда дал свое согласие от имени ведомства на умаление прав и положения Православной Церкви в России, на упразднение духовной цензуры. Он же потом устроил заседание Святейшего Синода не в Синоде, а на квартире одного иерарха, подписал и пропустил определение о созыве всего через два месяца Собора и учреждении патриаршества. Ни правые, которые жаждут Собора и канонического строя Церкви, ни левые, для которых Собор нужен менее всего в целях церковных, однако, не верили г. Саблеру и, как оказалось впоследствии, не верили совершенно справедливо, ибо, когда переменились обстоятельства, ушел Витте, отшумела революция, — г. Саблер говорил и действовал совершенно вразрез тому, о чем он заявлял в свое время в Комитете Министров, а в бытность обер-прокурором он только задерживал осуществление вопросов о Соборе, о реформе Высшего церковного управления, о приходе...
         В годы смуты, царившей в России и требовавшей борьбы с элементами государственного разрушения, г. Саблер путешествовал по Европе и осматривал разные безобидные в принципиальном смысле филантропические учреждения, имевшие целью “мирную борьбу” с социализмом, увы, не в России, а во Франции, Италии и Бельгии. Жизнь церковная в это время подвергалась всевозможным экспериментам. Сменились одни за другими в короткое время пять обер-прокуроров Святейшего Синода; занимали этот пост иногда лица, лично достойные, но совершенно не знавшие ведомства. Жизнь церковная естественно шла ненормально; без справок и счетов с прошлым делались назначения и распоряжения. Вот почему, когда четыре года тому назад последовало назначение г. Саблера на пост обер-прокурора Святейшего Синода, добродушные русские люди как-то забыли прошлое, и многие приветствовали это назначение, видя в Саблере человека, прекрасно знающего ведомство, знающего прошлое и личные качества каждого архиерея, каждого чиновника... Насколько велики были надежды на г. Саблера видно из того, что выдающийся из архипастырей архиепископ Антоний, ныне Харьковский, в ответ на извещение частных лиц о назначении г. Саблера, отвечал телеграммою: “Людие Божии святи, веселимся божественне”, а епископ Гермоген, тогда Саратовский, писал: “поздравляю себя и Церковь со Владимиром первой степени”. Этим ожиданиям вполне соответствовали и первые заявления г. Саблера по вступлении его в должность. При приеме служащих в канцелярии Святейшего Синода чиновников г. Саблер указал девиз свой: “Церковь-Мать возвеличить, а себя умалить”; в Государственной Думе он заявил, что мечтает дожить до времени “погребения обер-прокурора”, т.е. упразднить или совершенно изменить положение и самое имя обер-прокурора.
         За четыре года пребывания в должности обер-прокурора г. Саблер сумел сделать одно: он разбил все надежды, обманул все ожидания. Архиепископ Антоний едва ли теперь пожелает продолжения той оттяжки решения всех жизненных вопросов церковной жизни, которою занимался г. Саблер, и замены живой работы одними словами и обещаниями г. Саблера и устроением лично угодных ему своих любимцев на те или другие должности, а Жировицкий затворник епископ Гермоген, едва ли теперь не поздравит себя и Церковь с давно жданным уходом г. Саблера от полновластного управления церковными делами. Власть обер-прокурора за эти четыре года г. Саблер довел до полной гипертрофии, простирая ее решительно на все мелочи жизни, включая до назначений на диаконские и псаломщические места в епархиях, — факт совершенно невероятный...
         Церковь именно не возвеличена, а умалена при г. Саблере, особенно бесконечными, совершенно ненужными с точки зрения пользы Церкви переводами епископов, которые по временам принимали характер какой-то болезненной мании. Постановления многолюдного Предсоборного присутствия были переданы в учрежденную г. Саблером Предсоборную комиссию, очень малолюдную, сначала что-то делавшую, а потом и совсем умолкнувшую, но заседавшую с непременным участием г. Саблера в каждом заседании. Постановлением нескольких комиссий по пересмотру уставов и программ духовно-учебных заведений тоже с крайнею поспешностью переданы были г. Саблером новой малолюдной комиссии, в глухую летнюю пору, во время так называемого малого Синода, в отсутствие всех митрополитов. Но и это дело потом остановилось и теперь стоит без движения. О Соборе Россия услышала от Саблера в своем знаменитом заявлении в Государственной Думе: “Мы не против Собора”, — и так осталось в недоумении, кого надо разуметь под словом: “мы”... О законе Россия услышала в Государственной Думе от Саблера тоже историческую фразу: “Мы, по возможности, исполняем закон”, — и тоже осталось в недоумении, кого надо здесь разуметь под словом “мы” и кто же, в сущности, определяет рамки этой “возможности”. Впрочем, лица, близкие по служебному положению к делам Церкви, отлично видели и знали, что мерою этой возможности являлся один г. Саблер. Вот яркие примеры.
         Два года собиралось междуведомственное высочайше утвержденное Совещание об удовлетворении духовных нужд русских переселенцев в Сибири; в нем участвовали не только представители от Святейшего Синода, но в гораздо большем числе представители Министерства Внутренних Дел, Путей Сообщения и в подавляющем числе членов представители ведомства Землеустройства и Земледелия — более всего и осведомленные в деле, и заинтересованные им. Казалось бы, эти лица не подчинены г. Саблеру. Не делая журналов, и постановления этого междуведомственного и высочайше утвержденного Совещания г. Саблер без всякого стеснения изменял и переделывал по своему личному усмотрению: часть постановлений вносил в Синод, притом в измененном виде, а часть совсем опускал и вычеркивал... Всего характернее то, что все это делалось исключительно для того, чтобы не допускать к делу тех или других лично г. Саблеру неугодных лиц...
         Дело открытия монастырей в Сибири, на Дальнем Востоке, начатое инициативой Дальневосточного Комитета, высочайше утвержденного, определенное и намеченное в подробностях специальным постановлением Святейшего Синода, было остановлено единоличным распоряжением г. Саблера, и опять по тем же личным мотивам, без всякого соответствующего решения тех инстанций, которые начали и вели это дело. Таким разрешением дела г. Саблер отмстил народным лицам. По тем же мотивам и целям высочайше утвержденного Положения о Министерском Совете при Святейшем Синоде два года фактически не приводилось в исполнение г. Саблером, за эти два года — факт прямо невероятный — г. Саблер в Государственной Думе при обсуждении бюджета ссылался на этот, на деле не существующий Совет как на существующее учреждение. Результатом было полное падение при г. Саблере монастырского дела. Характерно при этом то, что г. Саблер в официальном журнале именовался наряду со званием “кормчего Церкви” и “испытанным другом миссии”. Приходской вопрос был при г. Саблере совершенно остановлен. Пенсии служащих в духовно-учебных заведениях прошли в Государственной Думе не благодаря содействию, а вопреки противодействию г. Саблера, и лицо, согласившееся от имени Синода в Бюджетной Комиссии Государственной Думы на условия, указанные для принятия таковых пенсий (совершенно справедливые), подверглось от г. Саблера ожесточенным преследованиям и получило от Саблера имя “предателя”. Вопрос о жаловании приходскому духовенству затормозился исключительно благодаря г. Саблеру и, если бы не это обстоятельство, давно бы прошел в Государственной Думе в благоприятном направлении. В сущности, ни одного из назревших вопросов церковной жизни г. Саблер не двинул и не разрешил. Вопросы, казалось бы чисто церковные, например о прославлении мощей святителя Ермогена, на вскрытие шли под спудом, о составлении ему службы и акафиста, о построении и освящении первого храма в честь его — испытывали властное, личное, прямо непостижимое вмешательство г. Саблера, а главное, менялись по его указаниям и настояниям то в одну, то в другую, совершенно противоположную сторону. Вопрос чисто церковный — об имябожниках г. Саблер вел в такой явной двойственности — в Синоде с одной стороны, в Москве — с другой, что именно вследствие такой двойственности он грозит вспыхнуть с новой силой и в очень острой форме по окончании войны. Такая же двойственность наблюдалась и в других подобных вопросах. Между тем справедливость требует сказать, что г. Саблер отличается большою трудоспособностью и необычайною для его 73 лет подвижностью и живостью и такою самоуверенностью, что казалось, он готовил себе обер-прокуратуру в Святейшем Синоде по крайней мере на сто лет вперед.
         Где же причина полного бесплодия всей его деятельности? Причин этих много. И прежде всего все четыре года г. Саблер только боролся за свое личное положение и всеми способами старался его сохранить. Далее — это необычайный субъективизм г. Саблера. Все, что не им сделано и начато, пользовалось его нерасположением, иногда какою-то... ненавистью. Надо было поэтому все переделать по-своему, на все наложить свою личную печать, переместить всех архиереев и даже курьеров Синода; надо было перерешить и все вопросы, до него начатые. Отсюда, это понятно, переиначить и исправить постановления о Соборе, о церковном управлении, о духовно-учебных заведениях, о Консистории, о приходе, о переселенческом деле, о Миссионерском, прежде существовавшем Совещании при Синоде и т.д. А так как все перерешить и переделать самому просто физически нельзя, то отсюда система бесконечных оттяжек, фраз и обещаний. А живое дело, живая жизнь, живая Церковь приносились в жертву личному самолюбию.
         Можно выписать параллельно за три года объяснения г. Саблера в Государственной Думе при обсуждении бюджета, и мы увидим удивительное явление: почти в одних и тех же словах одни и те же обещания, и кроме обещаний — ровно ничего. Тот же субъективизм Саблера сказался и в управлении: раскройте за его время официальный орган Святейшего Синода “Церковные ведомости”, и вы увидите бесконечные перемещения, назначения, а главное, награды и награды, сыпавшиеся без счета, к сроку и без срока: это г. Саблер выдвигает и продвигает симпатичных ему лиц, начиная от служащих в его собственном имении Тульской губернии, или отстраняет лиц ему несимпатичных. Все счеты, оставшиеся у него от времени, когда он был товарищем обер-прокурора, и особенно в годы, когда он был не у дел, — все счеты были сведены, и все лица, которые так или иначе не соглашались с г. Саблером в вопросах церковного управления, если бы это было простое обсуждение этих вопросов в печати или только предполагаемое г. Саблером осведомление ими других лиц, пишущих в газетах, все такие лица неизменно получали систематически обдуманные удары по своему служебному положению, если они были в ведомстве Святейшего Синода. В ответ же на указанные недостатки или злоупотребления и вообще на критику тех или других действий г. Саблера, получалось не расследование указанных неправильных действий и не опровержение сообщений, а настойчивое требование чрез подлежащую власть денежных штрафов с газет и конфискации книг...
         Награды и кары были так необъяснимы и непонятны с точки зрения простой человеческой справедливости, что они буквально по всей России вызывали самые неожиданные и невероятные для положения министра предположения и объяснения, и даже действия... Не осведомленная в делах церковного нашего управления, наша печать и так называемая больная публика очень часто склонна осуждать здесь самый Святейший Синод. Но мало кто знает, что внесение тех или других вопросов для обсуждения в Святейший Синод — “предложение их” зависит исключительно от единоличного усмотрения г. обер-прокурора; журналы заседаний Святейшего Синода могут быть даны членам Святейшего Синода для подписи только после разрешительной подписи обер-прокурора: “Читал”, т.е. по единоличному же разрешению обер-прокурора; мало того, и самое исполнение журналов, даже всеми подписанных, только тогда осуществляется, если обер-прокурор сделает на журнале надпись: “Исполнить”, т.е. опять только по его единоличному решению.
         Самое избрание членов Святейшего Синода, вызываемых на зимнюю и летнюю сессии, если официально утверждается высочайшею властью, но предварительно проходит опять-таки через обер-прокурора.
         При таком положении дел осуждать Святейший Синод за какие-либо административные действия, совершенно несправедливо и невозможно. И нужно сказать, что ни один обер-прокурор так полновластно не пользовался этим положением, как г. Саблер. Только там, где он не имел власти, он проявлял удивительную и ненужную уступчивость — это в бюджетных комиссиях Государственной Думы... Такую же уступчивость явил г. Саблер в самое последнее время, после начала войны и в суждениях в Совете Министров по вопросам жизненным и важнейшим для Православной Церкви... Не можем не сказать и о том, что нерусское имя и нерусское происхождение г. Саблера все-таки невольно сказывалось в его деятельности. Мы далеки от мысли упрекать его в нерусских тенденциях. Он старался, напротив, казаться ультраславянином и ультрацерковным. Но у наших людей инстинктивно и бессознательно вырабатывается какое-то нерасположение к тем лицам и деятелям, у которых русское национальное чувство и церковность православия проявляются особенно ярко и резко. Таким лицам тяжело жилось при г. Саблере... и наоборот, инородцы или люди вообще с нерусским происхождением в прошлом... старательно выдвигались г. Саблером по службе и пользовались его расположением. Это не могло не производить справедливого недовольства во многих. Уход г. Саблера будет встречен с чувством всеобщего удовлетворения, это несомненно...»^
  • 23      Распутин не отрицал свою роль в деле увольнения епископа Гермогена, сделав по этому поводу публичное заявление корреспондентам газет: «Вот сколько на меня нападают за епископа Гермогена… говорят, что я его враг… Какой же я могу быть враг такому большому человеку?.. Разве может быть равная борьба?.. Я только говорил друзьям [Имеется в виду Императорская чета] всю правду… К словам моим прислушались, так как в них была правда… А сколько ни кричи, к правде всегда прислушаются… Ее сколько ни гони, все равно выйдет наружу… Ложь велика, но правда больше… Правдивое слово все равно услышится и побьет ложь… Так и вышло. Люди сильные, а когда правду-то сказали, всё разлетелось…»^


  • Православный календарь

    Июль 2020
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    29 30 1 2 3 4 5
    6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26
    27 28 29 30 31 1 2

    События календаря

    Нет событий

    Обсуждение на форуме


    Статистика:Каталоги:Рекомендуем:
    Яндекс.Метрика
    Яндекс цитирования HD TRACKER - фильмы DVD, кино, HDTV, Blu-Ray, HD DVD, скачать, torrent, торрент
    Все материалы публикуются исключительно с разрешения правообладателей. ©   | Поддержка сайта - Дизайн студия КДК-Лабс 2005-2011 гг.