Вход

Изображения в галерее

824_31.jpg
28_11_08_-_007_014.jpg
822_23.jpg

Житие преподобного Максима Грека


память 21 января/3 февраля; ум. в 1556 г.
      Ревнитель истины и благочестия преподобный Максим, инок афонского Ватопедского монастыря, был родом грек, но по своим великим подвигам вполне принадлежит Святой Русской Церкви, для которой он был светильником при жизни, остался светильником и после смерти в своих сочинениях.
     Отечеством преподобного Максима был город Арто в Греции, близ Эпира. Он родился в 1470 года от благочестивых и богатых родителей греческого происхождения Мануила и Ирины, почему и сам везде значится как грек.
     Отец его был важным сановником и отличался чистотой православной веры, а потому и Максима воспитал в глубоком благочестии и научении страху Божию. Первоначальное образование в науках Максим получил от своего же родителя, ибо в то время с падением Константинополя и порабощением всех греческих областей под иго магометан были уничтожены и все училища. Так с ранних лет Промыслом Божиим суждено было Максиму встретить в отечестве своем испытания, и этим как бы готовил его к тем горшим страданиям, которым он должен был подвергнуться в позднейшие годы своей жизни.
     В горестное то время невозможно было любознательному уму получить в порабощенной Греции высшее научное образование, поэтому многие юноши из греческих областей отправлялись в европейские государства для образования себя в науках. При этом и ученые греки рассеялись по всем западным государствам, которые с любовью их принимали и покровительствовали наукам. Для них открыты были дворы государей, кафедры университетов и дружба богатых и знатных. Италия преимущественно отличалась тогда особенным покровительством науки: всюду в знатнейших ее городах учреждались библиотеки. Папы, государи и богатые граждане спешили спасать греческие рукописи от истребления невежественными завоевателями.
     Естественно было и юному Максиму из-за любви к науке искать образования вне отечественной страны. Поэтому он отправился в Галлию, где слушал уроки знаменитого соотечественника своего Иоанна Ласкариса, бывшего профессором в Парижском университете.
     Окончив образование у Ласкариса, Максим, желая ближе ознакомиться с древними языками, отправился в Венецию1 и там сблизился со знаменитым типографом, издателем Альдом Мануччи, который обладал глубоким познанием древних языков; при нем всегда было общество ученых, помогавших ему при печатании книг с древних рукописей. С помощью таких руководителей Максим познакомился со словесными произведениями древней Эллады, так что и сам впоследствии нередко цитировал в своих сочинениях древних поэтов.
     Из Венеции Максим отправился во Флоренцию, где прожил долгое время тоже среди ученых, но, к несчастью, зараженных языческими убеждениями. Но он, как мудрая пчела, извлекал из проповедуемой философии только то, что не чуждо было христианской религии. В то время Италия жестоко страдала недугом неверия и как обыкновенно бывает по закону правосудия Божия за отвержение чистой веры предана была жалкому суеверию. О чем современник Максима, итальянец Доминик Бенивени говорит так: «Грехи и злодеяния в Италии умножались потому, что эта страна потеряла веру во Христа». Тогда верили, что все в мире и в особенности судьба человеческая есть только дело случая. Некоторые думали, что все управляется движением и влиянием звезд, отвергали будущую жизнь и смеялись над религией. Философы находили ее слишком простой, годной разве только для старых женщин и невежд. Некоторые видели в ней обман и выдумку человеческую. Так было во всей Италии и в особенности во Флоренции. В самих даже Предстоятелях Западной Церкви потрясена была вера.
     Общее заражение безверием частью колебало и Максима, который, в юношеском своем возрасте вращаясь среди заразы, не всегда мог правильно понимать отношение философии к Евангельской истине. «И если бы, — как пишет об этом Максим, — Господь, пекущийся о спасении всех, не помиловал меня и не посетил вскоре Своей благодатью, и не озарил светом Своим мысль мою, то давно бы погиб и я с находящимися там проповедниками нечестия».
     И действительно, при повсеместном заражении безверием без особой помощи Божией невозможно было устоять юноше, видя наставников своих следующих туда, куда влекла волна языческих нравов. Поэтому Максим даже удивлялся, как только он смог избегнуть поглощающей волны, остаться невредимым от увлечения среди безбожников и сохранить чистую веру в Бога!
     Таким образом, Максим закончил на Западе свое образование. Там почерпнул он глубокие сведения в богословии и философии, в истории и словесности и основательно изучил древнегреческий, латинский, французский и итальянский языки. Но не Парижский университет завершил образование Максима, а Гора Афонская. В Италии, в Галлии он мог получить образование светское, но просвещение богословское, утверждение в догматах веры православной он мог почерпнуть только на Востоке. Благодать Божия расположила Максима посвятить себя иноческой жизни. По своему образованию он мог бы занять видное положение в обществе, но юного ученого занимали не почести и слава, не чины и богатство, а мирная жизнь вдали от шума городского, в тихой обители, среди людей, посвятивших себя служению Богу. Еще потому смог Максим решиться на уединение монастырское, что здесь было возможно с полной свободой предаться занятиям столь любимой им наукой.
     И вот Максим, возвратившись из путешествия, снова оставляет свой родной очаг и отправляется на Афон, который и тогда, как и ныне, служил приютом для душ всецело преданных Богу, где притом можно было найти все удобства не для одних подвигов иноческих, но и для умственного совершенствования и богословского образования. Максим неоднократно слышал от своего наставника Иоанна Ласкариса2 о тех драгоценных сокровищах, какие хранились в библиотеках афонских монастырей, а также и о великих старцах-философах, живших в то время на Афонской Горе, которые были зеркалом духовной учености в высшем смысле любомудрия духовного, основанном не на одном только созерцании, но и на деянии подвижнической жизни. В то время в обителях Афона сосредоточились все богатейшие греческие книгохранилища, а особенно в Ватопедской, которая владела редкими сокровищами церковной науки, оставшимися после смерти двух иночествовавших в ней императоров: Андроника Палеолога и Кантакузена.
     Около 1507 года Максим прибыл на Афон и поступил в братство Благовещенской Ватопедской обители, где принял и пострижение в монашество. И здесь-то, в уединении и вдали от шума житейских волн, разных превратностей и разномыслия, Максим, в кругу опытных, великих и единонравных старцев, начал, как трудолюбивая пчела, собирать мед со всех благовонных афонских цветов и проводить жизнь в обучении иноческим подвигам.
     Так прошло около десяти лет. Неоднократно в виде послушания возлагалось на юного инока поручение от обители отправляться для сбора милостыни, так как в то время Ватопедская обитель не могла более содержаться собственными средствами. Хотя и прискорбно было Максиму разлучаться с обителью, но как истинный послушник, для блага и пользы ближних, он отправлялся в странствования и, переходя из города в город, собирал от доброхотных жертвователей изобильную милостыню. А сам, как бы взамен оной, проповедовал им из неоскудного источника своего любомудрия слово назидания и чистоту православной веры.
     Вместе с тем эти поручения показывают, что Максима уже успели понять и оценить как опытного инока, который с честью мог выполнять нелегкую обязанность просителя. Здесь-то, в обители Ватопедской, думал Максим мирно окончить дни свои в безвестной тишине, в подвигах иноческого послушания. Но Господь судил иначе: иной предлежал ему ученый и вместе страдальческий подвиг в земле чуждой. Максим должен был после многих невинных страданий, отличаясь при этом долготерпением в многолетних скорбях, узах и темнице, и даже в неправедном отлучении от Церкви, которой был предан со всей ревностью православного ее сына и защитника догматов, положить свои кости при исправлении церковных книг за любовь не только к науке, но и к истине. За что он и сподобился если не венца мученического, то, по крайней мере, славы исповедника.
     Великий князь московский Василий Иоаннович обратил внимание на хранившееся в палатах его драгоценное сокровище, которое, однако же, не было доступно решительно никому из русских. Это сокровище состояло в редком и громадном собрании древних греческих рукописей, приносимых из Византии с самых первых времен просвещения верой Руси Христовой и особенно умножившихся при отце Василия Иоанновича (великом собирателе земли Русской, Иоанне III), за которым была замужем последняя ветвь константинопольских Палеологов — София. Желая узнать содержание этих рукописей и в то же время не находя в России человека, который мог бы удовлетворить этому желанию, Василий Иоаннович по совету и с благословения духовного отца своего митрополита Варлаама решил обратиться на Афон с просьбой прислать в Москву умного мужа, который был бы в состоянии пересмотреть греческие книги, находившиеся в княжеской библиотеке, и, если нужно будет, перевести их. Великий князь писал об этом Патриарху Константинопольскому Феолипту и Проту Святой Горы Симеону, прося прислать в Москву Ватопедского старца Савву, которого, видимо, указал Ватопедский иеромонах Неофит, бывший в Москве и теперь возвращавшийся из России. С этой просьбой и богатой милостыней в марте месяце 1515 года посланы были на Афон от великого князя торговые люди Василий Копыл и Иван Вараввин.
     Посланные, прибыв на Святую Гору, передали старцу Савве приглашение великого князя Московского, но Савва, ссылаясь на старость и болезненное состояние ног, отказался. После этого Прот Святой Горы Симеон по совету Ватопедской братии решился заменить престарелого Савву иноком Максимом, Но Максим, как бы предвидя, что в России ожидают его многолетние страдания, отказывался от этого тяжкого поручения и удаления с любимой им Святой Горы. Игумен Ватопедский, видя непреклонность его, сказал, что доставить духовную пищу алчущим есть святое дело величайшей любви. Убеждения эти смягчили Максима, и он, предав себя в волю Божию, решил ехать в Россию.
     Отправляя Максима в Москву, Ватопедский игумен Анфим писал митрополиту Варлааму, что избрали и посылают инока Максима «яко сведуща в Божественном Писании и способного к изъяснению и переводу всяких книг, и церковных, и глаголемых еллинских. Правда, — писал он, — Максим не знает русского языка, а только греческий и латинский, но мы надеемся, что он скоро научится и русскому языку». Таким образом, с молитвой и напутственным благословением инок Максим отправился с послами в Россию, взяв с собой и вышеупомянутого иеромонаха Неофита, и инока Лаврентия для подготовки себя к изучению русского языка, так как они были несколько знакомы с оным.
     Путешествие их продолжалось два года, ибо посланные великого князя некоторое время должны были провести в Константинополе, а потом в Крыму. Максим же в это время занимался изучением русского языка и в начале 1518 года прибыл в Москву.
     Великий князь принял прибывшего Максима с радушием и, обласкав своим вниманием и покровительством, назначил ему пребывать в Чудовом монастыре, а содержание получать от его великокняжеского двора. Кроме великого князя, особое внимание Максиму оказал и Первосвятитель Московский Варлаам — муж святой жизни, который рад был приезду ученого и впоследствии охотно последовал его мудрым советам по улучшению состояния церковного.
     Осмотр великокняжеского книгохранилища привел в восторг любознательного Максима, которому такого множества редких книг не приходилось видеть и на Востоке. Осмотрев всю библиотеку, Максим предоставил великому князю список непереведенных книг. Великий Князь, посоветовавшись с митрополитом и боярами, просил Максима заняться переводом толковой Псалтири, так как эта книга чаще других употреблялась: с нее начинали знакомиться с грамотой; к ней чаще всего обращались в церковном богослужении; она служила и для домашнего благочестивого упражнения как уединенному подвижнику, так и простому мирянину. А так как Максим еще не был силен в церковно-славянском языке и не ознакомлен с его особенностями, то в помощь ему дали двух переводчиков: Димитрия Герасимова и Власия, владеющих латинским языком, которые должны были переводить с латинского на церковно-славянский язык то, что будет переводить им Максим с греческого на латинский. В помощь же переводчикам назначены были два писца: Михайло Медоварцев и инок Троицкого Сергиева монастыря Силуан.
     Год и пять месяцев трудился Максим над переводом Псалтири, который и был наконец представлен великому князю. Василий Иоаннович передал книгу митрополиту Варлааму. Святитель с восторгом одобрил на соборе первый труд Максима. Князь в награду осыпал инока новыми милостями. Все это, однако же, не обольщало Максима, как бы предчувствовавшего предстоящее ему бедствие. Он предвидел, что труды его могут быть не поняты или худо истолкованы людьми, не отличавшимися образованием и особенно не знавшими греческого языка. Поэтому в письме к великому князю труженик из скромности и по глубокому смирению, не считая свой труд совершенством, писал: «Надлежало бы книге, исполненной таких достоинств, иметь и переводчика более опытного в словесном искусстве, который мог бы не только глубокомысленные речения богомудрых мужей достойно передать, но и временем похищенное вознаградить и невежеством переписчиков поврежденное исправить. Ибо хотя мы и сами греки, и учились у знаменитых учителей, но еще стоим негде долу, при подошве горы Фаворской, с девятью учениками, как еще неспособные по грубости разума быть участниками боголепных видений Просветителя Иисуса, которых удостаиваются только просиявшие высокими добродетелями. Говорю это потому, что греческий язык, по изобилию в значении слов и в разных способах выражения, придуманных древними учеными, довольно представляет трудностей в переводах, для побеждения которых нужно бы нам было еще много времени и усилий. Однако же, сколько Бог нам свыше даровал и сколько мы сами могли уразуметь, потрудились, чтобы сказанное нами было переведено ясно, правильно и вразумительно; а поврежденное писцом или от долговременности, где возможно было с помощью книг или по собственной догадке старались вознаградить, или исправить; где же не могли мы ничего сделать — оставили так, как было». Притом Максим не отрицал, что могут найтись в его переводе и ошибки, происшедшие от недосмотра и недоразумения, и просил по возможности исправлять их, но с тем, чтобы исправитель сам был силен в знании греческого языка, хорошо был знаком с грамматикой, риторикой и со значением греческих слов.
     Указав затем на труды помощников своих и испросив им у государя достойного награждения, Максим себе, как единственной милости, просил позволения возвратиться на Святую Гору вместе с возвращающимися спутниками своими Неофитом и Лаврентием. «Избавь нас, — писал он государю, — от печали долгой разлуки, возврати безбедно честному монастырю Ватопедскому, давно уже нас ждущему. Дай нам совершить обеты иноческие там, где мы их произнесли перед Христом и страшными Его Ангелами в день пострижения. Отпусти нас скорее с миром, чтобы нам возвестить и там находящимся православным о твоих царских добродетелях, да ведают бедствующие христиане тех стран, что есть еще на свете царь, не только владеющий многими народами, но и цветущий правдой и Православием, подобно Константину и Феодосию Великим. Да дарует нам Господь еще некогда царствовать, освобожденным тобой от рабства нечестивым».
     Усиленные просьбы Максима о возвращении на Афон уже показывают, что он имел причины опасаться несогласия на это правительства. С другой стороны, дают разуметь, что не так он был очарован благоприятностью обстоятельств в России, чтобы забыть свой убогий Афон. Но не суждено было Максиму когда-либо возвратиться на родину: сперва из-за той необходимости, которую почувствовали в ученых трудах его, а потом из-за тяжких гонений.
     Великий князь, видя по первому опыту перевода Псалтири даровитость и глубокие познания ученого грека, никоим образом не соглашался отпустить его на Святую Гору и упросил Максима остаться еще на некоторое время в Москве. И когда Максим, переводя другие книги (толкование древних отцов на Деяния апостольские и толкование Иоанна Златоуста на Евангелия Матфея и Иоанна), достаточно изучил русский язык, Василий Иоаннович, посоветовавшись с митрополитом, поручил ему заняться пересмотром и исправлением тогдашних церковно-богослужебных книг. Труд нелегкий и крайне щекотливый. Тем не менее Максим не мог отказаться от него. Немало времени провел Максим в трудах по исправлению книг, и все время пользовался он милостями князя. «Жегомый божественной ревностью, очищал плевелы обеими руками», — как он сам об этом выражался; и, дерзая о Господе, преподобный иногда высказывал резкие отзывы о том, что видел. Но то, что видел он, видели немногие. Люди, пристрастные к старине, все те отзывы Максима считали оскорблением святыни. Начался тайный ропот на «пришельца греческого», — так выражались о Максиме ропотники. Стали говорить втихомолку, что Максим не исправляет, а портит церковные книги. Максим еретик! Однако явно никто не дерзал возводить клевету на честного и бескорыстного труженика, боясь великого князя, который, кроме оказываемой ему любви и уважения, часто приглашал к себе и пользовался его советами в делах церковных и государственных, так как видел в нем мудрого мужа и ревностного поборника православной веры. Между тем и Максим, видя расположение к себе государя, не использовал для себя одного эту царскую милость: он через это внимание приносил пользу и ближним, часто ходатайствуя перед великим князем за бояр, подпавших его гневу. Ревнуя о чистоте православной веры, преподобный и собору духовному давал совет ревностно действовать против упорных пререкателей веры, особенно против ереси жидовской, возмущавшей Церковь, и предлагал митрополиту Варлааму перевести собрание Правил церковных. Но в исправлении богослужебных книг действовал осторожно. Если находил что излишним, не как в греческих книгах, то представлял свои вопросы для решения святителю. Хотя дело и производилось келейно, однако возбудил он неудовольствие духовенства: все заговорили, будто Максим отвергает русские церковные книги и утверждает, что на Руси нет ни Евангелия, ни Апостола, ни Псалтири, ни Устава. Клевета эта могла бы не иметь никаких последствий для ученого греческого пришельца, если бы на кафедре московской оставался благоразумный пастырь, ему покровительствовавший. Но в 1521 году из-за неудовольствия великого князя Варлаам вынужден был оставить свою кафедру, и на его место из иноков Волоколамского монастыря поступил Даниил — тяжкий для Максима, и отсюда начались все его бедствия.
     Преподобный Максим и прежде замечал, что несправедливо включено в присягу архиерейскую обязательство никого не принимать от константинопольского Патриарха. Оно могло быть нужным тогда, когда в последние годы греческой империи дела Православия в Константинополе колебались. Но впоследствии, когда Патриарх строго держался Православия, оно было оскорбительно для престола патриаршего, ибо порабощение империи не могло иметь никакого влияния на дела веры. Максим не оставил этого без замечания и написал об этом слово. Перемена митрополита дала повод и к другому вопросу: почему новый митрополит поставлен без согласования с греческим Патриархом? Любопытствующему иноку отвечали, что в Москве есть благословенная грамота от Патриарха Константинопольского, которой дозволяется русским митрополитам ставиться своими епископами. Но сколько ни доискивался Максим, не мог он видеть этой грамоты. Такие вопросы и сомнения, конечно, не были приятны Даниилу.
     Новым митрополитом не были довольны, потому что находили его слишком угодливым перед светской властью: у Максима были знакомые между этими недовольными, которые приходили к нему за советами. Однажды Даниил попросил ученого инока неизвестно для какой цели заняться переводом «Церковной истории» блаженного Феодорита. Преподобный Максим отказался от этого поручения, потому что в этой книге много помещено актов еретических, которые могли быть соблазнительны для простого народа. Это очень огорчило митрополита.
     Недовольство преподобным Максимом возрастало и с других сторон. В разных писаниях своих он обличал притязательность иноков, заботившихся только о приумножении своих имений, напоминал об обетах, данных каждым при пострижении, восхвалял виденные им на Западе монастыри братии нищенствующей. Враги Максима всем этим пользовались и рассевали против него клевету, будто он порицает святых иноков русских, которые не отказывались от богатых приношений, делаемых их монастырям, принимали и приобретали села и деревни. Кроме того, общественные пороки, насилия слабым от сильных, бедным от богатых — все вызывало его обличения. Его положение было довольно особенное. Как беспристрастного инока, как ученого мужа, много видевшего на свете, его спрашивали о многом, что делалось высшей властью, а потом передавали его речи со своими толкованиями.
     Но Максим, как адамант, твердо ратовал за благочестие. Он не падал духом и на всю распространяемую о нем клевету смотрел безбоязненно, ибо чистая его душа только одного и желала: неутомимо и ревностно для пользы ближних действовать по истине Христовой.
     В то время Римская Церковь, обессиливаемая на западе Лютером, много заботилась, чтобы распространить свою власть на Россию и склонить русских к соединению с ней. С этой целью Папой был послан легат Николай Шонберг, который, после прибытия своего в Москву, начал распространять между народом «Слово о соединении Руссов и Латинян». Он успел обольстить боярина Феодора Карпова, колебал и других; особенно производили волнение в суеверном народе его мысли о Фортуне.
     Преподобный Максим зорко следил за ходом дела и, вооружившись оружием правды, восстал против лукавства римского, разбил и опроверг все доводы и козни Шонберга, написав по этому поводу около пятнадцати сочинений, преследуя на каждом шагу вероломства папистов. В то же время его мудрые письма были направлены против иудеев, язычников и магометан. Труды эти временно оберегали Максима от злобы распространившегося невежества, ибо не были противны духу времени.
     Не страшился Максим страстей человеческих, ибо еще не испытал всей их силы. «Заповедь Божия повелевает нам, — говорил он, — проповедовать всем, вопрошающим нас о Евангельской истине, несмотря на злобу невежества», — и он не щадил самолюбия, обличая пороки духовенства и вельмож. Столь яркий свет его учения был слишком тяжел для больных очей. Ожидали только случая, чтобы раздраженное самолюбие могло пасть на ревнителя истины и благочестия, и этот случай представился в 1524 году. Великий князь Василий Иоаннович, скучая двадцатилетним неплодством супруги своей, добродетельной Соломонии, задумал расторгнуть брак с ней и вступить в новый с Еленой Глинской, чтобы иметь наследника престола. Так как закон Евангельский и правила церковные не позволяли расторгать брак по такой причине, то окружающие государя нашли полезным для достижения своей цели устранить людей, которые могли противодействовать этому намерению. Митрополит Даниил был на стороне великого князя. Старец Максим, как следовало ожидать, а вместе с ним и прямодушный друг его старец Вассиан, потомок князей литовских, которого до того времени много уважал великий князь — на стороне правил церковных. Движимый ревностью, преподобный написал наставление великому князю, в котором убеждал его не покоряться плотским страстям. «Того почитай истинным самодержцем, о благовернейший царь! — писал он, — который правдой и благозаконием ищет устроить жизнь своих подручных и старается всегда преодолеть похоти и бессловесные страсти своей души, ибо тот, кто ими одолеваем бывает, не есть одушевленный образ Небесного Владыки, но только человекообразное подобие бессловесного естества». Тогда предстал недоброжелателям давно желанный случай отомстить иноземцу, который осмеливался осуждать русское. Донесли великому князю, что Вассиан и Максим с друзьями своими творят укоризну царству Русскому и по своему произволению искажают слова церковных книг. Обвинили и в подозрительных связях с двумя опальными боярами, Берсенем и Жареным, и даже в мнимых сношениях с бывшим в Москве турецким послом Искендером, через которого будто бы Максим писал Султану, чтобы тот шел войной на Россию, и невыгодно отзывался о военных силах великого князя и его жестокостях. После девятилетних постоянных почестей внезапно в феврале 1524 года Максима схватили и безо всякого расспроса бросили в кандалах в темницу Симонова монастыря, где он томился несколько дней. Затем Максима потребовали к суду и допрашивали, какие имел он отношения с опальными боярами, но добродетельному старцу нечего было таить из своих бесед, потому что многие приходили к нему за душеполезными советами. Он рассказал, что говорили ему умные, хотя и не приучившиеся к терпению, бояре, открыл и то, что, когда жаловались, сам говорил им, что недолго стоит земля, которая изменяет свои обычаи: «Нет, бояре, обычаи царские и земские Государи изменяют, как лучше государству. Но та земля, которая преступает заповеди Божии, та должна ожидать казни от Бога». Искренний во всех делах своих, не скрыл даже тайных мыслей души и о великом князе, о задушевной жалобе своей на невнимание державного к слезам вдовиц, к которым могла быть отнесена и великая княгиня Соломонии: ибо это было главным источником неудовольствия. Но не подействовали обличения Максимовы: в феврале он был посажен в темницу, в ноябре уже пострижена Соломония, а в январе вступил великий князь в брак с Еленой Глинской — все это совершилось в течение одного года.
     Однако преподобного вынуждены были отпустить на свободу, так как нельзя было обличить его ни в какой государственной вине. Но враги не оставались в покое. Они обратились к такому предмету, по которому легче было обвинить его: к делу об исправлении церковных книг. По воле митрополита Даниила созван был Собор в палатах великокняжеских и явились обвинители пришельца греческого: будто бы он искажал смысл Священного Писания и давал значение минувшего времени действию непреходящему, как, например, в выражении о Сыне Божием: «седе одесную Бога» заменил прошедшим временем того же глагола «седел еси», и что воскресшую Плоть Христову наименовал «описуемой». Максим в свое оправдание указывал на грамматическое значение приводимых слов, которые выражали время прошедшее, но и это обратили ему в обвинение, как будто признает сидение Сына одесную Отца уже окончившимся, и приводили против него, как еретика, свидетельства святых отцов. Тогда Максим смиренно признал первую свою поправку за погрешность, говоря, что он не знал тогда в совершенстве русский язык и различие этих изречений, ибо передавал мысль свою на латинском языке толкователям русским, которых спрашивал по совести, приличны ли такие выражения. Касательно же слова «описуемая», старался защитить его выводами Святого Писания, но никто не хотел его слушать.
     Три раза повергался он на землю перед Собором, умоляя ради милости Божией к немощам человеческим о помиловании, и со слезами просил простить ему погрешности, если какие допущены были им в книгах. Все было напрасно: его осудили как еретика, испортившего Писание Божие, схватили опять и вывезли из города так тайно, что в Москве не знали даже, жив ли он и где заключен. А страдалец томился под строгим присмотром духовных старцев в душной темнице Иосифо-Волоколамского монастыря, где отлучен был как нераскаянный грешник, от приобщения Святых Таин. Не только запрещено ему было видеться с кем-либо из посторонних, но даже ходить в церковь: такова была горькая участь пришельца греческого, вызванного с такой честью со Святой Горы. От дыма и смрада, от уз и побоев впадал он временами как бы в омертвение. Но здесь же явившийся ему Ангел сказал: «Терпи, старец, этими муками избавишься вечных мук». И здесь, на стенах своей волоколамской темницы, написал он углем Канон Утешителю Духу Святому, который и ныне воспевается в церкви.
     «Иже манной препитавый Израиля в пустыни древле, и душу мою, Владыко, Духа наполни Всесвятаго; яко да о нем богоугодно служу Ти выну».
     «Всегда бурями губительных страстей и духов возмущаем душею, Тебе всеблаженному Параклиту, яже о моем спасении, яко Богу, возлагаю».
     Игуменом Волоколамского монастыря был тогда ученик Даниила — суровый Нифонт, который, по свидетельству князя курбского, много потерпел преподобный от упомянутых иосифлян, ибо до четырех лет продлилось его тяжкое заключение в их обители. Ученики и друзья Максима разделили его участь: Силуан отвезен в Соловецкий монастырь и там уморен в дыму; Михаил Медоварцев сослан в Коломну, Савва Святогорец, архимандрит Спасский, заточен в Возмицкий монастырь города Волоколамска; немного позже Максима сослан, несмотря на княжеский род свой, в тот же Иосифов монастырь и друг его Вассиан. А между тем враги Максима, искажая его оправдания, доносили на него в Москву, что Максим не кается и только повторяет одно и то же: «Чист есмь от чрева матери моей и доныне от всякого греха».
     Но тем не кончились страдания преподобного. Через пять лет снова потребовали в престольный город Максима для суда; это было уже в 1531 году. Архиепископ Новгородский Макарий, собиравший свои Четьи-Минеи, обратил внимание митрополита на перевод жития Пресвятой Богородицы, сделанный Максимом за десять лет до того. В списках этого перевода найдено было много погрешностей. Митрополит открыл новый Собор и напомнил прежние обвинения страдальцу. С ужасом отвергнул Максим хульные изречения, внесенные в его перевод. «Я так не переводил! — Восклицал он, — так не писал и не велел писать. Это ложь на меня, я так не мудрствую; если же кто произносит такие хулы, тот пусть будет проклят». Но его отрицания не приняли и поверили двум лжесвидетелям, которые утверждали, будто, когда выражали сомнение в его переводе, слышали неоднократно от самого Максима: «Так это надобно». Спрашивали еще Максима, почему он исключил из службы Троицкой вечерни великий отпуст и из восьмого члена Символа Веры слово «истинного».
     Преподобный Максим защищался сколько мог, отвечая, что ничего не приказывал исключать. Касательно же исключения в Символе, ссылался на древние рукописи греческие, где вместо «истинного» стояло другое слово — «Господа животворящего».
     Несмотря на это, узника не освободили и даже не разрешили ему приобщения Святых Таин. Изменили только место заключения, назначив ему пребыванием Тверской Отрочь монастырь, под строгим надзором Тверского епископа Акакия. Это заключение было легче. Епископ, не стесняясь определением соборным, часто приглашал невинного узника на свою трапезу. Большим утешением для Максима служило то, что он мог читать книги. И он написал себе в утешение слова инока, заключенного в темнице и скорбящего, которыми утверждал себя в терпении: «Не тужи, не скорби, ниже тоскуй, любезная душа, о том, что страждешь без правды от руки тех, от коих подобало бы тебе приять все благое, ибо ты пользовала их духовно, предложив им трапезу, исполненную Святого Духа, то есть сказания боговдохновенных песнопений Давидовых, которые перевел я от беседы эллинской на беседу шумящего вещания русского. Но паче благодарствуй твоему Владыке и прославляй Его, что сподобил тебя в нынешней жизни привременными скорбями заплатить с лихвой весь долг многих талантов, коими был одержим. Внимай себе, да не помыслишь, что время это есть время сетования, но паче божественной радости, да не постраждешь, окаянная, сугубой нищетой, мучимая за свою неблагодарность в настоящем и будущем веке. Если так вооружаешь себя всегда, радуйся и веселись, как повелевает тебе Господь, ибо мзда твоя многая на небесах!»
     В 1534 году скончался великий князь. Преподобный Максим думал воспользоваться благоприятным временем, чтобы оправдать себя письменно от возведенной на него клеветы. В письменном исповедании он предложил свое верование, вполне православное, и свидетельствовал, что еретическими словами наполнены не те книги, которые им исправлены, но те, которые противники его считали за святыню.
     «Поелику некоторые, не знаю почему, не страшатся называть еретиком меня, невинного человека, врагом и изменником богохранимой Российской державы, то праведным и необходимым нахожу отвечать моим клеветникам. Благодатью истинного Бога нашего Иисуса Христа я по всему правоверный христианин и прилежный богомолец Русской державы, если же и не велик в разуме и познании Божественных Писаний, однако послан сюда от всея Святыя Горы, по прошению и грамоте благоверного великого князя, от которого, в течение девяти лет, преизобильные получал почести. Повинуясь его повелению, не только перевел я толкование Псалтири с греческого, но и иные боговдохновенные книги, различно испорченные от переписчиков, хорошо я исправил благодатию Христовой и содействием Утешителя Духа, как всем известно. Не знаю, что случилось с некоторыми, враждебно ко мне расположенными, которые утверждают: будто я не исправляю, а только порчу боговдохновенные книги; воздадут они слово Господу за то, что не только препятствуют богоугодному делу, но и на меня бедного и невинного клевещут и ненавидят как еретика. Я же не порчу Священные Книги, но прилежно и со всяким вниманием, со страхом Божиим и правым разумом, исправляю в них то, что испорчено или переписчиками ненаученными и неопытными, или даже в начале, при их переводе, мужами приснопамятными, но не довольно разумевшими силу эллинских речей. Исправляю не Святые Писания, но то, что в них вкралось от непохвальных описей, от недоумения или забвения древних переводчиков, или от многого невежества и небрежения новых переписчиков. Но, быть может, некоторые противники скажут: великое ты наносишь тем оскорбление воссиявшим в земле нашей чудотворцам. С сими Священными Книгами благоугодили они Богу в жизни и по преставлении прославлены от Него силой чудодейственной. Не я буду отвечать им, но сам блаженный апостол Павел да научит их Духом Святым, говоря: Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков. Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно (1 Кор 12,8—11). Ясно из сего, что не всякому даются вместе все дарования духовные. Исповедую и я, что святые русские чудотворцы, по дарованию, им данному свыше, воссияли в земле Русской, и поклоняюсь им, как верным Божиим угодникам, но ни различные языки, ни толкование оных не приняли они свыше.
     Посему не должно удивляться, если от столь святых мужей утаилось исправление многих исправленных мной описей: им, ради апостольского их смиренномудрия, кротости и святого жития, дано было дарование исцелений и чудес предивных; другому же, хотя и грешен он паче всех земнородных, дарованы разумение и толкование языков и не должно тому дивиться. Будь мне свидетелем Господь Иисус Христос, истинный Бог наш, что, кроме множества моих согрешений, ничего хульного в себе не ведаю о святой христианской нашей вере; называвшим же меня врагом Русской державы да не вменит Господь Бог такое их согрешение». В заключение умолял отпустить его на Святую Гору Афонскую, говоря и то, что судить его должны не русские епископы, а Вселенский Патриарх. Но участь страдальца Максима не изменилась; крамольные бояре, управлявшие государством во время малолетства Иоанна, заняты были только своими кознями и губили один другого. Недолго пользовался преподобный и снисхождением епископа Тверского Акакия, пожар, истребивший в 1555 году великолепный храм, созданный в Твери Акакием, дал повод Максиму высказать, по обыкновению своему, правду о жителях Твери и их пастыре, и это возбудило сильное негодование Акакия, который посчитал даже такое обличение неправославным.
     Между тем умерла правительница Елена, и сам митрополит Даниил после десятилетнего управления Церковью был сослан в заточение в Иосифов монастырь. Страдалец Максим почел долгом примирить с собой совесть изгнанного святителя. Узнав через близкого к себе человека, что Даниил продолжает питать к нему прежнее нерасположение, заклинал его именем Отца Небесного оставить вражду, с глубоким смирением говорил о своей невинности и в заключение сказал, что обвинение в ереси, которое не перестают против него повторять, есть только действие оскорбленного самолюбия, всегда жестокосердого к другим. Преподобный решился еще раз написать о своей вере отчет новому митрополиту Иоасафу, а на имя бояр — слово ответное об исправлении книг русских, с той же свободой духа свидетельствуя перед ними, что не по лицемерию пишет к ним и не с ласкательством, чтобы получить временную славу и некую отраду в своих бедах.
     Новый митрополит старался утешить страдальца милостивым словом, но, будучи сам обуреваем мятежными боярами, не мог облегчить участи невинного узника: «Целуем узы твои как единого от святых, — писал он преподобному, — но ничего не можем более сделать в твою пользу». Он желал допустить осужденного к приобщению Святых Таин, но противники соглашались не иначе, как под предлогом смертной болезни. Гнушаясь примешивать обман к святому делу, Максим не согласился на такое условие, и наконец, к своему утешению, после тринадцатилетнего несправедливого запрещения, получил разрешение приступать к Святым Тайнам, когда пожелает. Новая попытка крамолы боярской, низвержение святителя Иоасафа, возбудила в преподобном ревность: презрев собственной опасностью, он изобразил опытной рукой бедственное состояние Русского царства в виде образа жены, окруженной лютыми зверями, одетой в рубище и сидящей на распутии, ибо бедствия русского отечества поражали глубоко душу Максима, так как и радости его были радостями для его сердца.
     В 1545 году предстательством Небесной Владычицы спасена была Москва от несметных полчищ крымского хана нечаянным их бегством, и Максим воспел благодарственную песнь Господу Иисусу за спасение России; а между тем в уединении своем изливал скорбь об участи грешной души за пределами гроба, переводя слово святого Кирилла об исходе души.
     Святители восточные не оставались равнодушными к участи долго томившегося на Руси страдальца, и Патриарх Вселенский Дионисий, и столетний старец Иоаким, Патриарх Александрийский писали в 1545 году к юному царю Иоанну об освобождении страдальца Максима. Особенно умилительно было послание последнего. «Имеем слово и малое прошение изглаголать царствию твоему и молим, да услышишь внятно: тут в земле царства твоего обретается некий человек, инок от Святой Горы Афонской, учитель православной веры, имя ему Максим. На него по действу диавольскому и козням злых людей крепко разгневалось величайшее твое царствие и ввергло его в темницы и узы нерешимые, и не может ни туда ни сюда ходить и учить слову Божию, как даровал ему Бог. Мы слышали о нем и получили писание от многих великих людей, там сущих, и от Святой Горы Афонской, что тот связанный Максим, неправедно связан и пойман от царства и власти твоей. Не творят так православные христиане над нищим, паче же над иноком, и наипаче цари, удостоенные великого смысла и учиненные от Бога праведными судиями, чтобы иметь дверь свою отверстой ко всем приходящим. Праведно заключать в узы небоящихся тебя, озлобляющих, и вязать хотящих вам зла; но убогих, наипаче же учителя, каков тот убогий Максим, который наставлял, поучал и пользовал многих христиан в царствии твоем и инде, не подобает неправедно держать и силой оскорблять, ибо воздыхания убогих не погибнут до конца, а наипаче иноков. Неприлично царствию твоему давать веру всякому слову и всякому писанию, к тебе приходящему, без рассмотрения и испытания. Сего ради молим, когда увидишь послание наше, да освободишь вышеписанного инока Максима Святогорца и дашь ему всякую свободу идти, куда пожелает, наипаче же на свое пострижение. Помоги и поспеши ему, сколько Бог положит на сердце твоем, по обычаю похвального твоего царствия и не хоти посрамить нас в этом. Если послушаешь словес моих, будешь иметь похвалу от Бога, а от нас молитву и благословение. Никогда я не писал к тебе ранее, ни просил какого-либо утешения от тебя, не оскорби же меня и в этом и не заставь написать иное послание к царствию твоему, вторичное моление, ибо не престану от таких прошений, доколе не услышит меня великое твое царствие и не даруешь мне сего человека».
     Но и это прошение осталось безуспешным. Преподобный, со своей стороны, посылая царю кроткое увещание жить по-христиански, просил преклониться к умиленным его молениям и исполнить праведное прошение о нем святителей. Но подозрительный дух того времени не позволил исполнить подобное прошение: слишком много видел на Руси преподобный, чтобы быть ему отпущенным из России. Наконец только в 1551 году, после двадцатилетного заключения в Твери, троицкий игумен Артемий, друг Максима, с некоторыми добродетельными боярами упросил державного освободить невинного пришельца, и старец, мирно принятый в Москве, с честью вступил в Лавру преподобного Сергия; но уже он был изможден тяжестью оков и темницы, внутренними скорбями и внешними страданиями, и был слаб не только ногами, но и всем телом; однако дух его еще был бодр и способен к высоким созерцаниям.
     По просьбе ученика своего Нила, из рода князей Курлятевых, преподобный Максим после стольких бурь занялся в уединении Сергиевой Лавры переводом Псалтири с греческого на русский язык, несмотря на свои преклонные годы, ибо ему было уже около 70 лет. Через два года после водворения его под сенью преподобного Сергия царь Иоанн Васильевич посетил святого старца в его мирной келии и открыл ему свое намерение совершить богомолье в обитель Кириллову, по данному обету за свое исцеление. Опытный старец сказал государю искреннее слово, которое всегда привык говорить державным: «Обет царствия твоего не согласует времени ради того, что вдовы, сироты и матери избиенных под Казанью еще проливают слезы, ожидая скорой твоей помощи: собери их под царственный кров твой, и тогда все Святые Божии возрадуются о тебе и вознесут теплое моление о твоей державе, понеже Бог и Святые Его не по месту внемлют молитвам нашим, но по доброму произволению нашего сердца». Смиренно выслушал царь искреннее слово многострадального Максима, но не хотел отменить своего намерения, почитая оное благочестивым. Тогда святой старец сказал одному из четырех бояр, сопутствовавших царю, князю курбскому, слово пророческое, которое просил передать державному: «Если не послушаешь меня, советующего тебе по Боге и презришь крови избиенных от поганых, ведай, что умрет сын твой новорожденный Димитрий!» Но Иоанн упорствовал, и сбылось пророчество святого.
     Это еще более исполнило уважением к нему грозного царя, не только как к исповеднику истины, но и как к пророку. На следующий год пригласил он преподобного на Собор в Москву для обличения новой возникшей там ереси Матвея Башкина, которая имела сходство с Кальвинской, ибо Башкин заразился этим новым учением Запада. Когда же Максим, по дряхлости, уклонился от присутствия на Соборе, царь написал ему послание, которым просил преподобного, чтобы тот прислал к нему свой отзыв о странном учении. «Да будет тебе ведомо, ради какой вины поднялись мы писать к тебе сие послание, ибо дошло до нашего слуха, что некоторые еретики не исповедуют Сына Божия, равного Отцу, и Святое Тело Господа нашего Иисуса Христа и честную кровь Его ни во что вменяют, но как простой хлеб и вино приемлют, и Церковь отрицают и называют идолами изображения Господа, Пречистой Его Матери и всех Святых, и не приемлют покаяния, ни отеческих преданий, возлагая гордость свою на семь Вселенских Соборов, и иных поучают сему злочестию: этого ради содрогнулся я душой и воздохнул из глубины сердца, и немало о том поболезновал, что такое злочестие вошло в землю нашу, в нынешнее слабое время в последние роды, и помыслил возложить печаль свою на Господа, да соберутся все обретающиеся под областью моею епископы, игумены и черноризцы, да исторгнут терние из чистой пшеницы и будут споспешники святым семи Вселенским Соборам. Изводилось мне и по тебя послать, да будешь и ты поборником Православия, как первые богоносные отцы, да приимут и тебя небесные обители, как и прежде подвизавшихся ревнителей благочестия, имена коих тебе известны. Итак, явись им споспешником и данный тебе от Бога талант умножь и ко мне пришли отповедь на нынешнее злодейство. Слышали мы, что ты оскорбляешься и думаешь, что мы для того за тобой послали, что счисляем тебя с Матвеем. Но не буди того, чтобы верного вчинять с неверными; ты же отложи всякое сомнение и, по данному тебе таланту, нас писанием не оставь в ответ на сие послание; прочее же мир тебе о Христе. Аминь».
     Итак, на самом закате дней, отдана была, наконец, полная справедливость исповеднику истины, и это было последним церковным деянием великого страдальца. Через год, в 1556 году, он скончался после сорокалетних трудов и страданий, в старости глубокой, испытанной всеми бедствиями жизни. Древний сказатель о пришествии Максима в престольный град свидетельствует, что после смерти преподобного пробудилось к нему общее уважение и многие стремились в Лавру к его священным останкам, как к мощам, называя его то пророком, то великим учителем. Действительно, незабвенен должен быть для русского народа невинный страдалец преподобный Максим Грек, ярче других осветивший мрак тогдашнего состояния, с болезненным воплем своими словами вызывавший из оного несчастных на путь спасения. Хотя он и дорого поплатился за свою пламенную любовь к истине и за ревность к славе Божией, но, несмотря на все это, посеянное им семя впоследствии принесло изобильные плоды от трудов праведного мужа.
     Спустя три года (1559) после кончины преподобного Максима, во время пребывания в Москве Константинопольского Патриарха Иеремии, который приехал для посвящения Первого Всероссийского Патриарха Иова, архимандрит Сергиевской обители и многие благочестивые люди сочли за долг совести просить его, чтобы торжественно произнесено было разрешение почившему труженику. Патриарх похвалил благое желание почитателей страдальца, с любовью дал от себя разрешительную грамоту этому исповеднику.
     К числу почитателей преподобного Максима принадлежал князь Курбский, знавший жизнь его как ревностного защитника Православия. Он с уважением относился к нему и не иначе называл его, как святым и преподобным. Также и преподобный Дионисий, архимандрит Сергиевой обители, который, питая особую любовь к святому, много заботился, чтобы труды ученого и праведного мужа были известны Церкви. Все сочинения преподобного Максима, которые он написал на разные темы, изданы в «Православном Собеседнике» (в 1859, 1860, 1861 и 1862 годах) и заключают в себе поучения: нравственные, обличительные и исторические. Митрополит же Московский Платон устроил над незабвенным прахом преподобного Максима раку и палатку. А в 1840 году усердный почитатель великих людей, наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архимандрит Антоний, по своей пламенной любви ко всему историческому, устроил с благословения святителя московского Филарета над его могилой часовню, где в любое время усердием желающих служились панихиды по преподобному Максиму.
     После себя преподобный Максим оставил много ревностных и умных учеников. Таковыми были, кроме вышеупомянутых страдальцев — Силуана, архимандрита Новоспасского Саввы и Михаила Медоварцева, — инок Нил Курлятев, Димитрий Толмач, Зиновий, инок отенский — муж с просвещением, далеко превосходившим понятия его времени, святой Герман, архиепископ Казанский, князь Андрей Курбский, который устные наставления многострадального Максима употреблял в защиту против проповедников лютеранства.
     Сказав о жизни преподобного Максима, не умолчим и о чудесах, бывших над его гробом, которые записаны в преданиях Сергиевой Лавры. Так, в 1651 году, в дни Всероссийского Патриарха Никона, пришел некий человек из Москвы, слободы Котельной, по обещанию в обитель преподобного Сергия и после Литургии, отслушав молебен, сел на гробовой доске возле храма Сошествия Святого Духа; но вдруг силой Божией сбросило его с гробницы, и несчастный вследствие падения разбился и долго не мог встать. Когда, собравшись с силами, он приполз к могиле и стал спрашивать стоявших тут людей, кто под доской этой почивает, они отвечали: «Монах Максим Грек». Тогда расслабленный воскликнул: «Отче Максим, прости меня!» Когда, по просьбе его, была отслужена по преподобному Максиму панихида, то вслед за тем оный расслабленный получил совершенное исцеление. В то время случился тут келейник соборного старца Вассиана, Иоанн, который, будучи одержим гордостью, не поверил чуду и, по самонадеянности, сел на гробницу преподобного Максима, думая про себя: тогда я поверю бывшему чуду, когда и со мной то же самое случится; но несчастного постиг гнев Божий и он был три раза сбрасываем с гробницы, так что лицо его разбилось до крови и раздробились зубы с повреждением языка. Когда он встал и вспомнил свое неверие, горько раскаивался в своей дерзости и, склонивши колени перед иконой Господа нашего Иисуса Христа, стал просить прощения. В это время впал он в глубокий сон и увидел перед образом Всемилостивого Спаса молящегося инока, которого Иоанн спросил: «Кто ты?» Когда же молящийся инок отвечал, что он Максим Грек, Иоанн стал просить у него прощения, но преподобный с гневом сказал ему: «За что бесчестишь меня? Ты слышал, что в сей день был сброшен человек, сидевший на моей могиле? А потому за твое неверие ты получил должное», — прощения же искалеченному Иоанну не подал явившийся старец и скрылся от него. Так рассказывал сам Иоанн о бывшем ему явлении.
     А в 1851 году сам преподобный Сергий Радонежский чудотворец засвидетельствовал своим явлением одному московскому купцу о святости преподобного Максима. Чудо это произошло следующим образом. Один московский купец был болен и во время молитвы у себя дома призывал на помощь преподобного Сергия. Затем в следующую ночь видит он во сне преподобного Сергия, как бы вставшего из гробницы. Больной подошел к нему и, упав к ногам, стал просить святых молитв и ходатайства перед Богом. Преподобный же Сергий сказал ему. «Грехи твои оскорбляют Господа, а потому постарайся исправиться и принести покаяние». Но больной, не теряя надежды на его помощь, снова стал умолять его. Тогда преподобный Сергий обещал принести о нем молитву и помочь в болезни. Видя милостивое обещание преподобного, больной в восторге сказал ему: «Преподобие отче Сергие, чем же я могу достойно принести тебе мою благодарность?» «Ничего мне не надобно, — отвечал ему преподобный, — а принеси, что можешь преподобному Максиму Греку». После этого больной получил облегчение в болезни и 4 декабря 1851 года по наказу Преподобного Сергия привез от своего усердия два покрова: один покров на гробницу преподобного Сергия, а другой — на гробницу преподобного Максима Грека.
     Над гробницей преподобного Максима на медной доске вырезаны стихи:

          Блаженный здесь Максим телом почивает,
          Но с Богом в небеси душею пребывает.
          И что божественно он в книгах написал,
          То жизнию своей и делом показал.
          Оставил образ нам и святости примеры,
          Смирения, любви, терпения и веры!



Тропарь преподобному Максиму Греку
Тропарь, глас 8:
      Зарею Духа облистаем, витийствующих богомудренно сподобился еси разумения, неведением омраченная сердца человеков светом благочестия просвещая, пресветел явился еси Православия светильник, Максиме преподобне, отонудуже ревности ради Всевидящаго, отечества чужд и странен, Российские страны был еси пресельник, страдания темниц и заточения от самодержавного претрепев, десницею Вышняго венчаешися и чудодействуеши преславная. И о нас ходатай буди непреложен, чтущих любовию святую память твою.

Кондак, глас 8:
      Богодухновенным Писанием и Богословия проповеданием неверствующих суемудрие обличил еси, всебогате, паче же, в Православии исправляя, на стезю истиннаго познания наставил еси, якоже свирель Богогласная, услаждая слышащих разумы, непрестанно веселиши, Максиме досточудне, сего ради молим тя: моли Христа Бога грехов оставление низпослати верою поющим всесвятое твое успение, Максиме, отче наш.

Величание
      Ублажаем тя, преподобне отче Максиме, и чтим святую память твою, наставниче монахов и собеседниче ангелов.

     Прим
  • 1 Вероятно Максим путешествовал с Ласкарисом, который в то время был послан по делам государственным из Франции в Венецию.^
  • 2 По поручению Лаврентия Медичи Ласкарис из Флоренции отправился на Афон за рукописями и вывез оттуда до двухсот древних книг.^


  • Святая гора Афон

    Православный календарь

    Июль 2020
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    29 30 1 2 3 4 5
    6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26
    27 28 29 30 31 1 2

    События календаря

    Нет событий

    Обсуждение на форуме


    Статистика:Каталоги:Рекомендуем:
    Яндекс.Метрика
    Яндекс цитирования HD TRACKER - фильмы DVD, кино, HDTV, Blu-Ray, HD DVD, скачать, torrent, торрент
    Все материалы публикуются исключительно с разрешения правообладателей. ©   | Поддержка сайта - Дизайн студия КДК-Лабс 2005-2011 гг.